Рейнар сделал шаг внутрь, и таверна тихо скрипнула — будто недовольно. Он остановился, чуть повернул голову, словно слушая этот скрип, и Элина увидела: он тоже чувствует дом. Не как она — не шёпотами, но телом.

— Кто привёз? — спросил он.

Элина помнила: не спрашивай. Но это условие Мортена. А Рейнар — закон. И если она будет молчать, он решит, что она скрывает.

— Мортен Грейн, — сказала она.

Рейнар не удивился. Только взгляд стал тяжелее.

— Конечно. — Он прошёл дальше, к стойке, заметил кувшин с сорванным воском. — И вы приняли.

— У меня нет выбора, — резко ответила Элина.

— Всегда есть выбор, — холодно сказал Рейнар. — Просто иногда он вам не нравится.

Элина стиснула зубы.

— Он ранен.

— Многие раненые умирают, — ответил Рейнар, и это прозвучало как «и не все их нужно спасать».

Она посмотрела на него так, как смотрела на людей, которые приходили в аптеку с презрением и требовали «всё и сразу». Только теперь ставки были выше.

— Я не выбираю, кого лечить, капитан, — сказала она. — Я лечу того, кто передо мной.

Рейнар на секунду замолчал. Затем шагнул ближе — опять слишком близко. Элина ощутила тепло его плеча, запах дождя и металла. Он опустил голос, так что слышала только она:

— У вашего гостя есть клеймо?

Элина почувствовала, как сердце пропустило удар.

— Есть, — призналась она.

Рейнар выпрямился, и в глазах мелькнуло что-то неприятное — память, злость, опыт.

— Тогда вы ввязались в игру, которая вам не по зубам.

— Я уже ввязалась, — сказала Элина. — В тот момент, когда очнулась здесь.

Рейнар посмотрел на неё внимательно. Будто хотел спросить: «о чём ты говоришь?» — но не спросил. Он не любил вопросы, на которые нет простого ответа.

— Проводите, — коротко приказал он. — Я должен увидеть.

Элина повела его наверх. Дом снова заскрипел, и этот скрип стал громче, словно хотел предупредить: «не пускай». Но Элина уже понимала: дом питается страхом. Если она испугается — он станет сильнее. Если она будет спокойна — он отступит.

Она шла ровно.

Рейнар шёл сзади, и его шаги были тяжёлые, уверенные. От этого коридор казался меньше, теснее.

У двери комнаты Элина остановилась.

— Он спит, — сказала она тихо. — Его нельзя будить.

Рейнар посмотрел на неё пристально.

— Кто сказал?

Элина почти ответила: «он сам». Но вовремя сдержалась. Тайна. Имя. Очаг.

— Я вижу по его состоянию, — вывернулась она. — В жару нельзя тревожить.

Рейнар не поверил. Но спорить не стал. Он приоткрыл дверь так, чтобы не скрипнула, и заглянул.

Постоялец лежал неподвижно. В тусклом свете было видно только бледное лицо и бинт на боку.

Рейнар смотрел долго. Потом тихо выдохнул.

— Клеймо Дымных, — сказал он почти неслышно. — Или что-то очень похожее.

Элина не знала, что такое «Дымные». Но по тону поняла: это не просто банда. Это что-то, чего боятся даже дозорные.

— Мортен не имел права… — пробормотал Рейнар, скорее себе.

— Он всегда имеет право, когда у людей долги, — резко сказала Элина.

Рейнар повернулся к ней, и в его взгляде вспыхнуло раздражение — не на неё, а на ситуацию.

— Вы лечили его? — спросил он.

— Да.

— Чем?

— Травами. Кипятком. Солью. — Элина подняла подбородок. — Тем, что у меня есть.

Рейнар сделал шаг ближе и вдруг взял её руку — резко, как проверяют оружие. Пальцы его были тёплые, сильные. Он повернул её ладонь, посмотрел на подушечки пальцев, испачканные травяной кашицей и подсохшей кровью.

— У вас руки дрожат? — спросил он так тихо, что это прозвучало почти… странно.

Элина поняла: он проверяет, не ведьма ли она, не алхимик ли, не подмешала ли чего-то запрещённого.

— Нет, — ответила она честно. — Потому что если я начну дрожать, он умрёт.

Рейнар отпустил её руку. В его лице на секунду появилась тень признания — короткая, почти незаметная.

— Если он проснётся, — сказал он, — это может плохо закончиться для вас.

— Для меня и так всё плохо, капитан, — устало ответила Элина. — Но я умею считать риски.

Рейнар хмыкнул — почти улыбка, но без тепла.

— Я поставлю дозорного у тракта. Не у двери. — Он будто сам себе не понравился за эту уступку. — Если что-то выйдет — я узнаю.

— Спасибо, — тихо сказала Элина, и сама удивилась, как искренне это прозвучало.

Рейнар задержал взгляд на её лице, будто хотел сказать что-то ещё. Но вместо этого коротко бросил:

— Не верьте Мортену. И… — он помолчал, — не верьте дому.

Элина хотела ответить «а кому тогда верить?» — но он уже развернулся и ушёл по коридору.

И когда его шаги стихли, таверна снова сделала свой тихий, довольный скрип, словно сказала: «вот. Теперь снова только ты и я».

День тянулся вязко. Элина несколько раз поднималась наверх, проверяла дыхание постояльца, меняла компресс, давала ему чуть разбавленной «еды» и воды. Каждый раз сердце подпрыгивало, когда он шевелился, и каждый раз она ловила себя на том, что слушает дом так же внимательно, как слушает пациента.

К вечеру стало хуже. Жар у постояльца поднялся, бинт намок, дыхание стало частым.

Элина кипятила воду снова и снова, ругала себя за отсутствие нормальных средств, за то, что она одна, за то, что в этом мире даже мёд — роскошь.

Она разожгла печь сильнее — и на этот раз огонь держался уверенно. Таверна будто получала удовольствие от работы: тепло расползалось по камню, воздух становился мягче.

Награда.

И тут же цена: внизу, у стойки, свечи вдруг дрогнули и стали гореть короче, как будто кто-то съедал их свет.

Элина подняла взгляд — и увидела, как тень в углу сгущается, будто слушает её мысли.

— Хватит, — сказала она дому. — Я не буду гадать. Я не буду задавать вопросы. Я буду делать дело.

Шёпот не ответил. Но свечи перестали гаснуть так быстро. Тень отступила на полшага.

Элина поняла: дом действительно питается не только кровью или холодом. Он питаетсявниманием к тайне. Когда она начинает «хотеть знать» — он тянется. Когда она занимается делом — он отходит.

Постоялец был тайной. Дом хотел его тайну. И если Элина начнёт её вытаскивать — дом разрастётся.

Это знание было холодным, но полезным.

Ночью, ближе к полуночи, постоялец снова пришёл в себя. На этот раз ненадолго, но достаточно, чтобы Элина услышала его хриплый шёпот:

— Не… входи… после…

Он не договорил. Только пальцы снова сжали её запястье, и она ощутила под его ладонью тот же странный холод, что исходил от клейма.

— Я не войду, — прошептала Элина. — Я обещаю.

Он посмотрел прямо на неё — и впервые в его взгляде было что-то очень человеческое: благодарность, смешанная с отчаянием.

— Тогда… скажи… своё имя.

Элина замерла.

Обет. Имя. Не солги.

Она могла бы сказать «Марина». Это правда — для неё. Но дом уже принял «Элину». Долги — Элины. И если имя — ключ, то неправильный ключ может закрыть её навсегда.

Она выдохнула и сказала:

— Элина.

Постоялец чуть кивнул, словно это было важнее, чем всё остальное. И снова провалился в сон.

Элина вышла из комнаты и закрыла дверь осторожно.

Часы у неё не было. Но по внутреннему ощущению — по тому, как сгущался воздух и как дом начинал «шевелиться» — она понимала: полуночь близко.

Она спустилась вниз и остановилась у печи, словно у живого существа.

— Я не буду заходить, — сказала она. — Я держу слово.

Дом будто прислушался.

Элина вдруг почувствовала необходимость сделать что-то ещё — не для дома, не для Мортена, не для Рейнара. Для себя. Чтобы не сломаться.

И, не до конца понимая зачем, она тихо сказала в сторону огня:

— Я не всегда была Элиной.

Печь щёлкнула. Огонь вспыхнул ярче.

Элина сглотнула и добавила — так же тихо, будто признавалась стенам:

— Меня звали Марина. Там… раньше.

Дом не рассмеялся. Не взвыл. Не запер её. Он просто… потеплел. Камень стал тёплым под ладонью, а свечи перестали чадить.