Горький, аптечный.

И под ним — железо. Кровь.

— Не нравится мне это, — тихо сказал Рейнар.

— Мне тоже, — ответила Элина.

Но руки уже работали. Она нашла у стены ломик, которым раньше поддевали бочки. Рада принесла свечу. Рейнар встал рядом, готовый, как перед ударом.

Элина вставила ломик в щель и нажала.

Доска не поддалась сразу. Будто держали её не гвозди — держали её правила.

— Давай, — прошептала Элина сквозь зубы. — Давай же.

Дом скрипнул — и этот скрип был не злой и не довольный. Он был… предупреждающий.

Доска дрогнула.

Элина поддела сильнее.

Раздался сухой треск, и кусок пола приподнялся, открывая тёмный проём. Не большой, но достаточно, чтобы увидеть: под полом был люк — круглый, деревянный, запечатанный чем-то чёрным, похожим на смолу, и по кругу — тонкая линия соли, давно пожелтевшей.

Оттуда потянуло так резко, что Элина на секунду зажмурилась.

Аптечный запах — концентрированный, будто целый склад трав и настоек.

И кровь. Тёплая, свежая, невозможная.

Рада тихо всхлипнула.

Рейнар стиснул рукоять меча.

А из темноты под люком, будто ответ на их вторжение, донёсся едва слышный шёпот — глухой, влажный:

— …цена…

Свеча в руках Рады дрогнула.

И пламя стало темнеть.

Пламя в руках Рады дрогнуло и стало темнеть — не синеть, не гаснуть, а словно кто-то медленно вытягивал из него сам свет.

Элина поймала себя на том, что не дышит. Запах из-под люка ударил в нос густо и тяжело: горькие травы, смола, старое дерево… и железная нота, от которой язык сам вспомнил слово «кровь».

— Назад, — тихо сказала она, не глядя на Раду. — На два шага.

— Я… я держу, — шепнула девчонка, но голос у неё дрожал.

Рейнар не двинулся. Стоял рядом, стиснув рукоять меча так, будто собирался рубить не доски, а саму тьму. Он смотрел на круглый люк — на чёрную смолу по краю и на желтоватую линию соли, будто кто-то когда-то уже пытался удержать это место закрытым.

— Запечатано не гвоздями, — произнёс он глухо. — Это печать.

— Соль… — прошептала Элина, прищурившись. — И смола. Значит, хотели и зафиксировать, и оттолкнуть.

Она опустилась на колени и осторожно провела пальцем по краю люка. Смола была сухой, но не крошилась — тянулась липкой ниткой, как заживший, но всё ещё болезненный шрам. Под пальцами по коже пошёл холодок.

Дом скрипнул где-то над головой — предупреждающе, недовольным вздохом.

«Боится, что откроют», — мелькнуло у Элины. И сразу следом: «или ждёт, когда мы испугаемся и передумаем».

Она подняла взгляд на печь. Огонёк в очаге был слабым, но живым. Её огонь. Огонь, который она зажигала своей рукой.

— Рейнар, — сказала она ровно. — Подержи свечу.

Капитан метнул на неё взгляд — короткий, острый, как щелчок кнута.

— Вы хотите, чтобы я…

— Я хочу, чтобы Рада не падала в обморок, — отрезала Элина. — А ты — чтобы я не оступилась в темноте.

Рада раскрыла рот, будто хотела возразить, но быстро закрыла. Рейнар молча взял свечу из её рук. Пламя рядом с ним перестало темнеть так быстро — будто тьма осторожничала, когда рядом стоял человек с мечом и привычкой не отступать.

Элина поднялась, подошла к печи и вытащила длинный железный совок. Взяла из очага уголёк — маленький, красный, злой. Положила его на совок и вернулась к люку.

— Что вы делаете? — тихо спросил Рейнар.

— Лечу, — так же тихо ответила Элина. — Только не человека.

Она поднесла уголёк к смоле по краю люка. Не прикасаясь — лишь давая тепло. Смола отозвалась не сразу, но потом едва заметно «потела», становилась мягче, и запах от неё усилился — тяжёлый, горький.

Из-под люка донёсся влажный шёпот:

— …цена…

Рада всхлипнула. Элина резко подняла ладонь, не оглядываясь:

— Дыши. Как мехи. Вдох — выдох.

Девчонка послушно задышала, глотая слёзы.

Элина пальцем зачерпнула щепоть соли из своей миски (она уже держала соль рядом, на всякий случай — привычка аптекаря: всё должно быть под рукой) и посыпала смолу там, где та размягчалась. Соль шипнула едва слышно — и пламя свечи в руке Рейнара дрогнуло, но не потемнело.

— Соль держит границу, — пробормотала Элина больше себе. — Тепло открывает. Значит, можно снять слой за слоем.

Она взяла ломик, поддела край люка — осторожно, не рывком. Смола сопротивлялась, тянулась, будто хотела удержать. Элина добавила тепла, добавила соли, снова поддела.

Раздался хруст — не дерева, а чего-то другого. Как ломается сухая корка на ране.

Люк дрогнул и приподнялся на палец.

Сразу же в лицо ударило влажным холодом и запахом, от которого у Элины на секунду потемнело в глазах: травы, спирт, железо… и человеческое.

— Не нюхать глубоко, — быстро сказала она. — Здесь… здесь может быть что угодно.

Рейнар наклонился ближе, свеча осветила щель. Внизу была темнота и камень — каменные ступени, уходящие вниз.

— Подвал, — сказал он.

— Не просто подвал, — шепнула Рада. — Это… это «нехорошо».

Элина сглотнула. Ей хотелось закрыть люк обратно. Сделать вид, что этого нет. Но тогда Мортен придёт через три дня и заберёт таверну. Тогда дом останется хозяином, а не она. Тогда пропажи продолжатся.

— Идём, — сказала она.

— Вы — нет, — отрезал Рейнар мгновенно.

Элина подняла на него взгляд — упрямый, усталый.

— Я хозяйка этого дома.

— Именно поэтому вы не полезете первой в яму, — холодно сказал он.

И, не дав ей времени спорить, он шагнул вперёд, поставил ногу на первую ступень и спустился вниз, держа свечу высоко. Свет распластался по каменным стенам, показал сырость, паутину и… следы.

На ступенях была тёмная полоса, словно что-то волокли. И рядом — отпечатки сапог, старые, засохшие.

Элина почувствовала, как сердце сжалось: значит, сюда ходили. И недавно.

— Рада, стой наверху, — сказала она.

— Я… я не одна не хочу, — шепнула девчонка.

— Тогда держись за край и смотри на меня, — строго сказала Элина. — Если что-то случится — беги к тётке Ниле. Поняла?

Рада кивнула, прикусив губу.

Элина спустилась следом за Рейнаром.

Подвал оказался ниже, чем она ожидала. Каменный, с низким потолком. Стены были влажные, но не разваливающиеся — крепкие, как будто кто-то строил это место не для хранения картошки. Воздух был густой, горький, и пах… слишком знакомо.

На полках вдоль стены стояли колбы. Стеклянные, мутные, местами треснувшие. Глиняные горшки с крышками. Связки сушёных трав — почерневших, но всё ещё пахнущих. На столе — металлическая ступка, нож с тонким лезвием и странные печати: кружочки из металла с выдавленными символами.

Алхимический угол.

Элина почувствовала, как внутри поднимается не страх — профессиональный азарт. Всё это было хаотично и опасно, но… это былопонятно. Инструменты. Реакции. Составы. Здесь можно было искать закономерности.

— Здесь работали, — сказала она тихо.

Рейнар молча осматривался, но держал меч так, будто любой сосуд мог оказаться ловушкой.

Элина подошла к столу и увидела записи — листы, приколотые к деревянной доске ножом. Почерк был резкий, торопливый. Местами — пятна, похожие на кровь.

Она не стала трогать сразу. Сначала — как учила себя сама: оценить риск.

На полу, прямо под очагом (Элина это почувствовала — словно взгляд тянулся вверх, к камню печи), был вбит металлический штырь. От него уходила цепь — тонкая, чёрная — и исчезала в камне.

— Привязка, — прошептала Элина.

— Что? — коротко спросил Рейнар.

— Очаг… — она показала пальцем. — Его связали с чем-то здесь. Как… как если бы поставили капельницу и привязали к вене.

Рейнар хмыкнул, будто не понял сравнения, но смысл уловил.

— Значит, проклятие не «в воздухе». Оно закреплено.

Элина кивнула.

Она взяла одну из металлических печатей — осторожно, через ткань. На ней был тот же мотив ключей, но не искажённый, а ровный. Гильдейский? Или похожий на гильдейский. Рядом лежала другая — с очагом внутри круга.