Этан

Я начал собирать её в первый же день.

Ещё не знал имени, не слышал голоса, лицо увидел только вскользь: с двадцати метров. Но камера уже работала. Угол был выставлен правильно, и этого хватило.

В этот день такси встало у шлагбаума. Лейкпорт. Калифорния. Сорок в тени, да и то не факт.

Я вышел, перекинул сумку через плечо и за три секунды зафиксировал всё: двадцать машин на парковке, две камеры наблюдения, слепая зона у них справа, у забора. Привычка. Всегда замечал то, на что другие не обращали внимания.

Пальмы декорацией стояли вдоль дороги, за территорией блестело озеро.

Я взглянул на дорогущие часы на запястье. Мне они нравились, потому что были сделаны для воды. А вода – единственное место, где мне не нужно притворяться кем-то.

На груди качнулась камера. Сто двадцать градусов захвата. Включил, забыл, живёшь. Двести тысяч подписчиков ждали контент, и я давал им это. Всем интересно наблюдать за жизнью загорелого пловца с ленивой улыбкой и олимпийскими амбициями. А сейчас мы приехали на Универсиаду. Отличная выйдет вечеринка.

Мне было тринадцать, когда я впервые понял, что умею отключать чувства и врубать объектив. У одноклассника умерла собака, он рыдал в школьном коридоре, согнувшись пополам, а я стоял рядом и думал: если снять его лицо, сколько это соберёт лайков? Мальчик тогда посмотрел на меня, в надежде увидеть сочувствие, и я отыграл роль. Он даже поверил. Все всегда верили. Мою пустоту никто не замечал.

Я записывал с четырнадцати, и к двадцати это вошло в привычку. Вот и сейчас я это делал.

Джекс торчал у входа с парнями из сборной. Все трое – в командных поло, даже подстрижены одинаково. Их что, на одном заводе штамповали?

Мой друг перекрикивал всех. Ублюдок всегда это делал.

– Тауэр! Живой! – Он подошёл и врезал по плечу так, что дёрнулась камера. – Чувак, тут жарче, чем в сауне с гимнастками.

– Откуда тебе знать, идиот? Ты там никогда не был.

Парни заржали и Джекс тоже. Он умел смеяться над собой, когда настроение позволяло. В остальное же время он был первосортным мудаком. Но мудаки в моём мире водились стаями, Джекс хотя бы не маскировался.

Потом подъехал белый автобус с логотипом гимнастической федерации. Пыльный. С боковым зеркалом на скотче.

Я обратил на него внимание только потому, что камера смотрела в ту сторону. А я давно привык замечать всё, что попадало в кадр.

Из автобуса посыпались тонкие и жилистые девушки с затянутыми в хвост волосами и одинаковыми сумками. Тренер… все они похожи. У них это была жёсткая женщина за пятьдесят. Она не улыбалась и сразу же начала раздавать указания металлическим голосом.

А вот её я увидел третьей или четвёртой. Мозг мгновенно сфокусировался на одной из спортсменок, потому что девушка выделялась из общей массы. Светлые густые волосы беспорядочно выбивались из хвоста, но это не выглядело неряшливо. Зелень глаз была неправильная, слишком яркая, как пересвеченный кадр.

Незнакомка схватилась за обмотанную изолентой ручку сумки и пошла за остальными.

Детали. Я сразу записывал их себе в память. Рост – ниже меня на голову. Вес – пятьдесят килограмм, плюс-минус. Шикарные аппетитные формы для спортсменки. Обычно они плоские, как брёвна. Что-то с походкой не то: опора на правую ногу, левое колено сгибает чуть осторожнее. Старая травма?

Мозг раскладывал, сортировал, подшивал. Мне всегда нравился этот процесс.

Джекс, разумеется, не смог промолчать.

– Твою ма-а-ать, – протянул он, облизнувшись. – Вот это ножки. Я б их себе на плечи закинул и…

Девушка обернулась, потому что этот дебил разве что во всё горло не орал.

Она медленно подошла. Я ждал стандартного поведения, что зальётся краской, опустит глазки или ускорит шаг, убегая от нас, но спортсменка злобно посмотрела на Джекса, как на дегенерата и прошипела:

– Закончи предложение. Давай. Я подожду.

Друг от неожиданности приоткрыл рот, и из него вылетело только невнятное мычание.

– Я шестнадцать лет гну спину, чтобы такие, как вы, неудачники, аплодировали с трибуны. – Она говорила спокойно, но со сталью в голосе. – Я не твоя фантазия, мудак. Твой уровень – только ладошка. Не натри.

В наступившей тишине я слышал чуть ускоренный стук своего сердца. Лишь по нему я определял, понравилось мне что-то или нет.

Джекс стоял с лицом обосравшегося кота. Ему не шло. Я знал этого мудака. Он запомнит. Может, даже ответит что-то едкое.

А я заступлюсь за девчонку? Вряд ли. В чужие конфликты я не лез. Не мой стиль. Сейчас я только снимал.

Незнакомка повернулась и пошла. Явно нервничала: хвост раскачивался, пальцы впились в ручку до побелевших костяшек. Она ни разу не оглянулась.

Я смотрел ей вслед и фиксировал каждое движение. Хорошо девчонка приложила Джексу. Мало кто так мог.

– Сучка, – выдохнул он.

Я не ответил, смотрел в камеру. Угол идеальный.

Что ж. Она заинтересовала меня. А это плохо. В первую очередь для неё.

Вечером я сидел на кровати в одноместном номере – это та привилегия, которую отец выбил через спонсоров – и пересматривал запись.

Нужный момент нашёлся с третьей попытки. Я поставил его на паузу.

Какая шикарная злость у этой девчонки. И она прекрасно ложилась на её красоту. Зелёные глаза горели огнём, губы сжались. Мне нравились чистые эмоции у других людей. Они не лживы.

Я сохранил кадр в отдельную папку в телефоне. Для своей коллекции по этой девушке. Это только начало. Я чувствовал, что скоро моя папка потолстеет.

Ночью мне не спалось. В два часа поднялся и вышел в коридор. На информационной доске у лестницы висело расписание тренировок.

Я нашёл нужную строку, сфотографировал: гимнастика, зал В, 6:00.

После того как вернулся, открыл ноутбук и зашёл в систему аккредитации Универсиады. На странице женской сборной начал листать.

Мия Андерсон. Двадцать лет. Бревно, вольные, многоборье. Фотографию прилепили скучную. Паспортную. Картинка не имела ничего общего с лицом в моей папке. Здесь не было жизни.

Я мазнул взглядом дальше, увидел номер комнаты, этаж, корпус. Состав сборной: шесть человек. Тренер: Рита Волкова.

Записав все заметки, я закрыл ноут и лёг спать.

Мия Андерсон пока ещё не догадывалась о моём существовании. Вряд ли она сегодня меня запомнила. Зато я уже утром буду знать всё о ней, вплоть до медицинской истории.

Мне нравилось это: знать о людях больше, оставаться невидимым, но замечать всё, собирать информацию о человеке. Я это делал по разным причинам: компромат, власть, влияние. Но сейчас появилось новое чувство – любопытство.

Многие бы посчитали это слежкой, но я называл это интересом.

Я поставил будильник на 5:40. Зал В открывался в шесть. Её зал.

Мия

Будильник сработал в пять, но я уже не спала, лежала на спине и просто пялилась в потолок. Не хотелось ни о чём думать, потому что каждая мысль была разрушающей.

Но всё же надо вставать.

Я спустила ноги с кровати и натянула легинсы, выстиранные до такой степени, что чёрный стал серым, а ткань на коленях просвечивала. Кроссовки, давно пережившие свой срок, привычно сели на ноги.

Набрала маме. Она взяла трубку после третьего гудка. Голос сонный, и я тут же пожалела, что позвонила так рано, но мне нужно было услышать только одну вещь.

– Как Тайлер? Ингалятор есть? – спросила я.

– Да. Хватит на неделю, может, чуть больше. Не волнуйся.

– Я не волнуюсь. Обними его.

Каждый раз, когда мама просила не переживать, я начинала пересчитывать доллары и делить их на вдохи моего десятилетнего брата, у которого астма решала, будет ли он нормально спать ночью или задыхаться, сидя на кровати, прижимая к лицу маску. А она стоила восемьдесят баксов без страховки. Это четыре смены мамы на кассе. Вот в таком кошмаре я жила.