Она опускает десять пфеннигов в «кассу, основанную на доверии» и снимает с крючка одну из помятых леек, на которой красной краской выведено «Панков III», только потом осознает, что никогда не найдет без мамы на огромном кладбище могилу прабабушки, и вешает лейку обратно на крючок.
Без пяти шесть Катарина и Ханс, как и три недели тому назад, еще раз встречаются под мостом на Алексе. Сейчас не идет дождь, и каблук у Катарины не застревает между булыжниками, однако так же, как тогда, они идут по туннелю в Венгерский культурный центр, и он, как и тогда, только что закрылся, Катарина, обгоняя Ханса, подходит к двери, он, как тогда, отстает на два шага, она оборачивается к нему, шаг за шагом они тщательно и точно воссоздают хореографию своей совместной истории, словно хотят навеки выучить ее наизусть. В кафе им снова везет, столик, за которым они сидели в тот раз, оказывается свободен. Тогда, говорит Ханс, вон там, в глубине зала, сидели твои подружки, и ты им кивнула. А ты заказал водку, потому что корна не было. А я радовался, что нас скрывает перегородка и потому нас не сразу увидят вместе. А я пила кофе без сахара, потому что боялась, что иначе покажусь тебе совсем маленькой девочкой. А я смотрел на твои руки.
Так они повторяют друг другу и самим себе все, что испытали три недели тому назад, при первой встрече. Кое-что помнят оба, кое-что или он, или она забыли, кое-что он или она тогда не заметили, кое-что он или она тогда только подумали, но вслух не произнесли, и потому то, что было настоящим каких-нибудь три недели тому назад, этим вечером растет, пускает корни в глубину, меняется, но вместе с тем сохраняет свой облик, свои очертания, по которым они его и узнают.
Только одного Ханс в этот вечер ей не рассказывает, а именно как он, пока Катарина была в Будапеште, заглянул в окно кафе и увидел, что столик, за которым они снова сейчас сидят, пуст.
I/9
Заходил Филипп за своим свитером, говорит мама, когда Катарина возвращается домой, чтобы собраться в дорогу. Филипп? Только теперь Катарине вспоминается рассеянный друг, которого она ждала в пятницу, три недели тому назад, прежде чем вышла из дому и встретила Ханса. Весной она время от времени с ним виделась, ходила к нему в его комнату в новостройке, они спали друг с другом под Боба Дилана. Ты отдала ему свитер? Ну, конечно. Хорошо. По этому Филиппу она не тосковала ни секунды. Он по ней, вероятно, тоже не особо, иначе не пришел бы только сегодня. А еще ты должна позвонить отцу. Позвоню. А еще собиралась зайти Сибилла, передать тебе деньги, чтобы ты ей что-то там привезла из Кёльна. Само собой. Папа, я влюбилась. И в кого же? Он старше на десять лет. Тоже неплохо. Нет, ты не понял, на десять лет старше тебя. Ах вот как, произносит отец, и на мгновение на том конце провода воцаряется тишина. Что ж, поговорим об этом спокойно, без спешки, когда вернешься из Кёльна, ладно? Она точно знает, как сейчас выглядит отец, как он, с трубкой возле уха, кивает, глядя в пространство. Иногда лучше разговаривать по телефону, чем сидя друг против друга. Сибилла ведет себя сдержаннее, чем обычно, ведь у Катарины в последние дни не было времени с ней встречаться. Он тебя просто использует, наконец выпаливает она. Это она сказала и за их последним совместным джин-тоником в Русском доме, и после этого Катарина старалась в перерыв обедать с коллегами в столовой бывшего Рейхсминистерства авиации. Ну и что тебе привезти с Запада? Сибилла сидит у Катарины на кровати в блестящей мини-юбочке, которую склеила из черных пластиковых пакетов для мусора, и вместо ответа произносит: Ты с легкостью предаешь нашу дружбу только потому, что на горизонте появился мужчина. Да не предаю я нашу дружбу! Но ты не терпишь критики. Ты меня не критикуешь, ты считаешь меня дурочкой. Не дурочкой, а наивной. Ну, хоть на том спасибо. В темноте на улице шелестят под ветром каштаны, на кухне мама нарезает хлеб, Ральф моет салат, а девушки все спорят и спорят в комнате Катарины, пока мама не зовет: «Ужинать!» Четвертая тарелка уже стоит на столе, рядом с глубокой миской салата, ливерной колбасой, хлебом, редисом, маслом, сыром и чаем.
Когда он сегодня, снова инсценировав первую прогулку, заключил в рамку эти три недели, что-то изменилось. Бо-о-ом! Вас приветствует Первый канал Немецкого телевидения, в эфире Новости. Ханс сидит у себя на кожаном диване и смотрит, как сменяются на экране картинки из западной жизни, особо их не воспринимая.
Переход количества в качество, вот как описывал один из основных принципов диалектики Гегель, а вслед за ним Энгельс, а вслед за ним Ленин.
Все было новым в эти три недели, что он провел с Катариной, новым для него, новым для нее, новым для них обоих: он впервые привел ее к себе в квартиру, впервые слушал с ней свою любимую музыку, впервые ходил с ней в ресторан, впервые увидел ее обнаженной, впервые переспал с ней, впервые уложил подругу в супружескую постель, впервые она вошла в его рабочий кабинет, впервые слушала с ним вместе Буша и Эйслера, впервые она готовила для него, впервые он без отвращения созерцал женское лоно, впервые назвал Катарину своей возлюбленной, впервые признался, почему не умеет плавать, впервые побывал вместе с ней в кино, впервые сводил ее во все те места, где он вот уже тридцать лет проводит вечера: в «Тутти», в «Оффенбахштубен», в «Ганимед», в «Шинкельштубе» во Дворце Республики, в ресторан отеля «Штадт-Берлин», а под конец и в кафе «Аркада». После рождения Людвига тоже было время, когда все казалось в первый раз, когда ребенок, только что появившийся на свет, жил от премьеры до премьеры: сделал первый вдох, издал первый крик, впервые ощутил вкус материнского молока, впервые улыбнулся кому-то, впервые потянулся к игрушке, впервые сам поднял головку, впервые перевернулся на животик, наконец впервые сам встал на ножки и, год спустя, произнес первое слово. Для Ингрид все это было нескончаемым чудом: откуда берется такой ребенок, где он пребывает до того, как появится на свет, часто спрашивала она, разглядывая спящего сына, который лежал между ними, а Ханс тем временем жадно искал в чертах ребенка доказательства того, что перед ним, заново воплощенное, его собственное лицо. Ему по-прежнему кажется, что между ним и его сыном мало сходства, но, может быть, он ошибается.
Почему ты уже испытал так много до того, как меня занесло в твою жизнь, спросила его Катарина, когда они сегодня вечером во второй раз сидели в «Тутти». Занесло, как свежевыпавший снег, отвечал он, чем ее рассмешил.
Диктор-ведущий новостей как раз собирает страницы, с которых зачитывал последние известия, и выравнивает стопку листов, чтобы во всем, что сегодня произошло, вновь воцарился порядок. Ханс выключает телевизор, встает и подходит к книжному шкафу, чтобы поискать один текст Фридриха Энгельса, по поводу которого недавно получил профессиональную консультацию у Ингрид, потому что в химии ничего не смыслит. «О том, какую качественную разницу может вызвать количественное добавление C3H6, говорит наш опыт, когда мы употребляем этиловый спирт C2H6O в той или иной неядовитой форме без примеси других спиртов, а иной раз и тот же самый этиловый спирт, но уже с небольшим добавлением амилового спирта C5H12O, составляющего основную часть печально известного сивушного масла. На следующее утро мы себе в ущерб наверняка заметим это, испытав головную боль, так что, пожалуй, можно сказать, что опьянение и наступившее затем похмелье есть также пример перехода в качество количества, с одной стороны, этилового спирта, с другой стороны, этой примеси C3H6». Да, с тех пор как Ханс во второй раз побывал с Катариной в том кафе, где все и началось, что-то изменилось. С возвращением к началу это начало превратилось в нечто замкнутое, завершенное. И внезапно ощущается теперь как основа чего-то нового. Или он ошибается? Свежевыпавший снег. Сейчас случится что-то новое, или не случится ничего. Если бы только он мог поверить Гегелю, что и в самом деле нет никакой разницы между вещью существующей и несуществующей. Завтра утром он встанет в четыре утра, чтобы проводить Катарину на поезд. Этого он тоже никогда прежде не делал для женщины.
