Она задумчиво обвивает прядь волос вокруг пальца. Он смотрит на нее сверху вниз и думает, что она не только хороша собой, но еще и умница. Что же получится, если все так пойдет и дальше?

Я сейчас поставлю тебе песню, которая, по-моему, лучше всего подошла бы для гимна, говорит он и порывается встать. Он хочет найти для нее пластинку, на которой Эйслер сам поет сочиненный Брехтом и положенный им на музыку «Детский гимн». Она поднимает голову, отодвигаясь в сторону, и отпускает его. Кстати, говорит Ханс, их текст тоже ложится на музыку Гайдна. Чтобы лучше вслушаться, она невольно опирается на локти, она ловит каждое слово, не отрывая при этом взгляд от ковра.

Он прямо отсылает к нацистскому тексту, говорит Ханс, с его идиотским национализмом. Помнишь, «Вся от Мемеля к Маасу/ С Бельта к Эчу сплочена»[24]. Нет, она не помнит. Правильно, тебя же тогда еще на свете не было, радуйся. Спустя десять дней после того, как я пошел в школу, немцы вторглись в Польшу. Недаром «Бельт» в старом гимне рифмовался с «Вельт», «миром», «Вселенной».

Эйслер хрипит, но это намного интереснее, чем исполнение профессионального певца. Заметно, что в свое пение он вкладывает особый смысл.

Да, потому что важно ему не «благозвучие», не просто наслаждение, а мысли, которые вдохновили его на создание этой музыки. Радоваться надо, когда думаешь, а не когда отключаешься и забываешь обо всем на свете.

Но иногда, возражает она и, поднимаясь с пола, меняет тему, отключиться тоже приятно. Снимая наконец свою серебристую курточку, она поворачивается к нему спиной, и теперь он видит, что спина ее обнажена почти до самых ягодиц в этом платье, которое она в Будапеште купила специально для него.

Специально для меня?

Да, говорит она.

Я хочу тебе верить, произносит он. Целует ее и добавляет: Я хочу верить тебе во всем.

Она еще размышляет об этом странном словечке «хочу», но он уже, едва касаясь, спустил бретельки ее платья и развернул ее к себе, платье соскальзывает по ее узеньким бедрам на пол, и она оказывается перед ним в одних только маленьких беленьких трусиках. На широкую кушетку они отправляются, держась за руки, по темному коридору, и на мгновение замирают перед большим зеркалом.

А что, если такое зеркало запоминает всех, чей облик в нем когда-либо отражался?

Может быть, отвечает он, но я – я в любом случае навеки сохраню в памяти то, какой ты предстала в этом зеркале.

Я тоже, отвечает она.

А потом они идут дальше.

Прощаясь с ним ранним утром, она поручает ему купить перца и панировочных сухарей. «Padlizsánok», говорит она, не переводя это слово, пусть то, что она принесет, станет для него сюрпризом. Завтра, когда Ингрид с Людвигом отправятся на летний праздник в Уккермарк, они впервые собираются вместе готовить. Ингрид уже давно знает, что ее муж не очень-то любит такие торжества, можешь не ездить с нами, говорит она. Еще много лет тому назад супруги совместно решили не слишком пристально следить друг за другом. Только до посторонних слух об этой договоренности не должен был дойти, чтобы ни он, ни она не ощутили себя униженными. А хватит ли дома красного вина на завтра? Сегодня, проснувшись, он впервые назвал Катарину возлюбленной, а она его – возлюбленным.

Придя ближе к вечеру на улицу Глинки поработать, он обнаруживает записку от Катарины, просунутую в дверную щель, на ней нет ни слова, только бледно-розовый отпечаток ее губ, а под ним буква «К» с точкой. На миг его бросает в жар, радость так проявляется или страх? Эта девушка уже вошла в его жизнь и ведет себя в ней так, словно она принадлежит ей. Наверное, она заглянула сюда во время обеденного перерыва, ведь издательство, где она работает, совсем рядом, за углом.

Поняв спустя два часа, что не в состоянии придумать ни единой разумной фразы, он выходит из дому и по пути к метро медленно шагает вдоль Дома советской науки и культуры, вдруг она сидит с подругой в баре на первом этаже за бокалом джин-тоника? Но там никого нет.

Вечером, после того как Ингрид ложится в постель, он снова садится за письменный стол в эркере своего кабинета и начинает писать Катарине. Передаст ли он ей это письмо, он не знает, но если бы ему удалось сформулировать, что с ним прямо сейчас происходит, он, может быть, сумел бы вновь подчинить себе это чувство, завладевшее не только его телом, но и разумом. Письмо он кладет в конверт, потом возвращается в прихожую и запускает руку в карман висящего там плаща. Правильно, вот записка с отпечатком губ, а в кошельке еще лежит позавчерашний счет. Оба этих свидетельства того, что едва успело начаться между ними, – какое имя дать этому чувству, он пока не придумал, – ложатся в конверт, а конверт этот, ненадписанный, он прячет под другими бумагами в нижнем ящике письменного стола.

По пути в постель он заходит в гостиную выключить свет. Но, прежде чем наступить наконец на выключатель торшера, он еще раз бросает взгляд в коридор, ведущий в гостиную: там она прислонилась к дверному косяку, думает он, и она возникает в дверном проеме прямо у него на глазах. Потом он со щелчком выключает свет, и ее образ исчезает. Когда он ложится на широкую кушетку, вновь превратившуюся в супружескую постель, Ингрид уже спит. Постель с его стороны все еще пахнет Катариной.

Неужели ей никто не откроет? Только позвонив, Катарина замечает записку, просунутую в дверную щель, там значится: «Спустился посмотреть, как ты идешь». Она невольно оборачивается. Но только теперь внизу открывается входная дверь, и вот она уже слышит шаги Ханса на лестнице, она пытается вспомнить, как шла сюда и как при этом выглядела. В сетке для покупок, которую она держит в правой руке, болтаются два баклажана, которые она купила в Венгрии, чтобы приготовить в Берлине вместе с Хансом, как будто она его жена. И как я выглядела, пока к тебе шла? – спрашивает она Ханса, все еще не выпуская его записку из рук, пока он поднимается к ней. «Прекрасно, ты была прекрасна», но, когда она хочет его поцеловать, он едва заметно качает головой, косясь на соседскую дверь. Только внутри, наконец укрывшись от всего мира, он шепчет ей на ухо, что ему подумалось несколько минут тому назад, когда он за ней наблюдал: как он по ее походке понял, что она радуется предстоящей встрече с ним. И только я один знал, куда ты идешь. Когда он это произносит, его губы приближаются к ней настолько, что он касается ее словами.