И вот она стоит у него на кухне, и он говорит ей, в каком отделении хранятся большие тарелки, в каком – маленькие, какой нож самый острый и где лежат спички, чтобы зажигать газ на плите. Он смотрит, как она разбивает яйца о край миски, и думает, что домашнюю работу она выполняет играючи.

Он думает, что этими простыми жестами и движениями она сейчас уподобляется и ему, и его жене. Неужели они, все трое, сольются воедино?

Так выглядела бы нормальная жизнь с ней, думает он. Удивляет вот эта нормальность, на следующей неделе она, может быть, еще раз воцарится на день-два, когда Ингрид с сыном уедут на Балтийское море, условившись, что он присоединится к ним позже, но потом, и надолго, эта нормальность снова сделается недостижимой.

Ты уже знаешь, разрешат тебе выехать на Запад или нет?

Пока не знаю, говорит она, и рубит чеснок мелко-мелко, как показала ей Агнес.

Вообще-то, говорит он, кто-то должен рано или поздно написать книгу о жестах и движениях, из которых состоит наш быт.

Неужели он может расслышать даже то, о чем она едва успевает подумать? Она бросает на него через плечо беглый взгляд, но его уже занимает другое: какой же опыт, какие размышления скрываются за таким простым жестом. С какими чувствами выполняет она эту простую работу: с усилием ли, с ощущением автоматизма, сложившимся за целую жизнь, с заботливостью, может быть, даже с любовью, вдохновляющей эту работу, или с равнодушием, а то и со скукой.

Прислонясь к подоконнику, он курит, потому что ему строго велено не мешать. Она сначала обмакивает баклажаны в яйцо, потом в смесь из чеснока, соли, перца и панировочных сухарей.

В третьем классе, говорит она, нам задали сочинение на тему «Как я помогаю дома по хозяйству?». Я написала, как вытираю ножи, ложки и вилки. А одна моя одноклассница написала, что стирает белье для всей семьи.

Ты была избалованным ребенком.

В тот момент я тоже это осознала.

Но вот масло на сковороде уже разогрелось, и она кладет в масло баклажаны.

А учительница написала мне на полях, что полотенцем ножи нужно вытирать вдоль тупой стороны, а не вдоль лезвия. Я, конечно, это знала, но забыла упомянуть в сочинении.

Потому что тебе казалось, что это и так понятно.

Потому что мне казалось, что это и так понятно.

Сделать понятное и само собой разумеющееся новым, необычным и загадочным – вот истинная цель искусства.

Вероятно.

А не говорил ли он сейчас назидательно, как учитель? Его сын вот уже год или два с трудом выносит разговоры с отцом, Ханс замечает, что Людвигом овладевает нетерпение, когда он слишком уж принимается разглагольствовать. Как только сын выходит из комнаты, Ингрид всегда говорит: оставь его в покое, в этом возрасте волнуют другие проблемы. Но эта девочка выслушивает его сокровенные мысли с искренним любопытством.

Катарина перекладывает уже поджарившиеся кружочки баклажанов на большое блюдо и опускает в масло следующую порцию. С сигаретой во рту Ханс ставит на стол две тарелки и два винных бокала, кладет рядом ножи, вилки и салфетки, а потом стряхивает пепел.

Она ставит посередине блюдо с первым кушаньем, которое для него приготовила. Он тушит сигарету. Откидывает волосы со лба. А потом они садятся за стол.

Ей нравится жест, которым он отводит волосы со лба. Впервые она заметила это движение, когда протискивалась мимо него в автобусе к задней двери. Не тщеславен ли он? То мгновенное наблюдение, сделанное в первый день знакомства, может быть, ее и не обмануло, но сейчас она уже думает: ну и пусть, даже если и так. В последние две недели ей кажется, будто любовь ее растет и прибывает с каждой подмеченной ею маленькой слабостью, которую он бессознательно обнаруживает, – больше, чем с каждым из многочисленных его талантов, способностей и умений. Узнать кого-то в полной мере и в полной же мере принять – о таком она не мечтала никогда прежде. Если она его нарисует, то непременно с этой прядью волос, то и дело падающей на лицо. Еще и потому, что эта прядь отбрасывает тень и тем самым подчеркивает контур.

Он дает ей лист писчей бумаги, книгу, чтобы под этот лист подложить, и садится на стул к окну, куда она указывает.

Где ты научилась рисовать? – спрашивает он, пока она водит карандашом по бумаге.

В кружке рисования в Доме юных талантов.

В ДЮТе? Людвиг там какое-то время пел в хоре.

Помолчи чуть-чуть, я как раз дошла до твоего рта.

Несколько минут слышится только шорох карандаша по бумаге.

Вот теперь можешь встать, если хочешь, говорит Катарина, но продолжает штриховать. Ханс встает, подходит к ее стулу сзади и заглядывает ей через плечо. Там, где на рисунке Катарины прядь волос бросает тень ему на лицо, все черным-черно.

Правда странно, говорит он, что мы невольно добавляем то, что нельзя увидеть.

По-твоему, это плохо.

Нет, совсем наоборот, говорит он. А почему ты, собственно, хочешь поступать на промышленную и прикладную графику, а не на живопись и рисунок?

У меня нет достаточного опыта.

Откуда ты знаешь?

Она пожимает плечами.

По-моему, портрет и правда хорош, говорит он.

Ну да.

Нет, серьезно.

Она улыбается, кладет лист на пол и встает. Теперь у нее освободились руки, и она может дотронуться до лица, которое только что зарисовала.

Она сомневается в себе, думает он, но одновременно это означает, что она не в силах полностью раскрыть свои способности. Может быть, ему удастся пробудить ее честолюбие.

Хочешь посмотреть, что Пикассо подарил мне на день рождения, спрашивает он.

В тот самый день, когда ты родился?

Да, он выполнил три эскиза именно в тот день, когда в провинциальном немецком городишке я сделал первый вдох и закричал.

И вот они сидят рядом, склонившись над раненым Минотавром, а вместе с ними с трибун на арену, где погибло чудовище, глядят глаза нарисованных художником женщин.

Он умирает с улыбкой, говорит Катарина.

Странно, правда?

На рисунке виден нож, но не показан тот, кто убил Минотавра.

Об этом мир узнает только три дня спустя, говорит Ханс и переворачивает страницу.

На другом рисунке перед Катариной предстает юный Тезей, почти мальчик, вонзающий получеловеку-полузверю нож в бычий затылок.

Руку Пикассо здесь нарисовал по-другому, говорит она, перелистывая страницы назад.

Да, говорит Ханс, в мой день рождения Минотавр еще облокачивается на руку, а там, где Минотавр распростерт у ног Тезея, это уже рука трупа.

Тут он уже не борется, он уже готов умереть.

И женщины, заплатившие за право увидеть этот спектакль, тоже готовы насладиться таким зрелищем.

Только одна, вот здесь, хочет ему помочь, она протягивает ему руку.

Может быть, это Ариадна.

Та самая, давшая нить Тезею?

Она – единоутробная сестра Минотавра.

Ах вот как, понятно.

Ее мать своему супругу, отцу Ариадны, предпочла быка. К сожалению, второй ребенок оказался очень похож на него. Ариадна умолила отца сохранить жизнь маленькому чудовищу, однако спустя несколько лет открыла своему возлюбленному Тезею тайну, как найти и убить ее брата.

Малоприятная история.

Да уж, времена меняются.

Какое-то время Катарина молчит, сравнивая рисунки столь сосредоточенно, что на лбу у нее, пока она разглядывает страницы, невольно залегают морщинки. Снова и снова перелистывает альбом. Жаль, думает Ханс, что я не смогу увидеть, какой она будет в старости.

Вообще-то, говорит она, на первых рисунках эта сцена изображена так, будто Минотавр заколол себя сам, а потом выронил нож. Смотри, говорит она, вот здесь он еще держит его в руке.

А зачем бы ему закалывать себя на арене?

Он хочет предстать интересным в глазах публики.

Но ничего не выходит, зрительницы скучают.

На последнем рисунке, говорит Катарина и показывает трех женщин вверху с краю, они даже на него не смотрят.

Выходит, он умирает напрасно.