Каждые семь лет клетки его мозга обновлялись, как и прочие клетки организма, и только замечание матери до сих пор они так и не отторгли, словно приклеенное клейстером его стыда.
Но нельзя же для собственного удовольствия делать такие вещи.
Это как посмотреть.
Странная у тебя мама.
По-своему она была права. Сейчас умел бы плавать.
Катарина негодующе качает головой, возмущаясь глупостью взрослого, который так и не изжил в себе мальчика.
На волнах водопада кружатся деревянная доска и кусок пенопласта.
Неодушевленные предметы холодная вода не пугает, думает Ханс. Идем, сходим в кафе «Аркада».
По дороге Ханс увлекает Катарину под арку каких-то ворот и надолго сжимает в объятиях. Вот только сегодня и завтра она с ним, потом она уедет. Потом то, что сегодня еще называется «сейчас», пройдет. Ожидание на ступеньках издательского здания, асфальт, по которому можно кататься на роликовых коньках, детская площадка, разговор над беспокойной водой, а теперь и объятия: шаг за шагом, квартал за кварталом прошел он вместе с ней по ее детству. Шаг за шагом, квартал за кварталом, создавал он их общие воспоминания. Неприкосновенный запас воспоминаний на неделю, которую ему предстоит провести в одиночестве.
Когда его еще не восстановили, говорит Катарина, показывая на Немецкий собор в лесах, меня там впервые в жизни поцеловал мальчик.
И как его звали?
Йенс.
И кем он стал?
Столяром.
А…
Интересно ли ему это? Вообще-то нет. Французский собор справа уже отреставрировали, на углу за ним только недавно открывшееся кафе, где наименее вероятно встретить кого-нибудь из тех его приятелей, с кем он последние тридцать лет сидел в подобных местах. Фасад сложен из одинаковых бетонных блоков, выкрашенных в зеленый: хотели сделать что-то с потугами на югендштиль, говорит Катарина, но не смогли. Правда, не смогли, откликается Ханс, но внутри очень красиво.
По ступенькам они поднимаются на галерею верхнего яруса, круглые столики там из мрамора, когда они усаживаются, официант вытирает пятна, оставленные предыдущими посетителями. Ханс достает сигареты марки «Дуэт», закуривает, Катарина опирается запястьями на холодный камень и смотрит, как он курит, два кофе и два бокала шампанского.
Счастье, которым мы успели запастись, у нас уже никто не отнимет, говорит Ханс, и Катарина откликается: И правда, никто. Даже если бы я прямо сейчас умер, говорит он, все это осталось бы с тобой навсегда. Но ты же не умираешь. Нет, говорит он, затягиваясь сигаретой, я жив. А он вообще знает, какой он красивый, когда вот так курит? Но стоит мне подумать о будущем, говорит он, как я впадаю в меланхолию. Значит, не думай о будущем, говорит она, предавайся воспоминаниям. Предавайся воспоминаниям, говорит эта девочка именно ему, он едва удерживается, чтобы не рассмеяться. Так и делаю, так и делаю, говорит он и кивает. И, отпив глоток шампанского, добавляет: только если бы у всего этого было двойное дно, мы бы и вправду были обречены. На это она ничего не отвечает, просто берет его за руку. И тут он забывает, что вокруг люди, которые, возможно, знают его или его жену, и не противится, и довольно долго они сидят вот так, в тишине, не говоря ни слова, наслаждаясь тем, что они вместе, в кафе «Аркада».
Через два часа они идут домой из кино. Фильм был так себе, но он любит ходить в кино, она тоже, а вот и сорок шестой трамвай подходит, он опускает в прорезь автомата для продажи билетов четыре монетки по десять пфеннигов, она поднимает ручку и отрывает от рулона часть ленты, примерно соответствующую билетам на двоих, кстати, а она видела фильм такого-то и такого-то, да, один видела, а другой, к сожалению, еще нет; трамвай, рывком, двигается с места, он чуть не падает, а почему ты не держишься? – неизвестно кто хватался за эти поручни, больше всего ей нравятся фильмы вот этого, да, он согласен, пойдем, вон там два места, слава богу, они уже сидят, когда трамвай поворачивает, скрежеща тормозами, вот там на углу Катарина раньше покупала солому для своей морской свинки, его звали Мориц, кого? – ну, морскую свинку, а вот трамвай уже проезжает мимо экспресс-ателье, где поднимают спустившиеся петли, она туда свои колготки в починку сто раз возила, если бы я тогда знала, что ты живешь поблизости, да, тогда бы ты наверняка стала показывать мне свои стрелки, а как же иначе, говорит она, но вот они уже приехали, трамвай останавливается, и они выходят на тихую ночную улицу. Они уже почти дошли до дома Ханса, и тут на другой стороне улицы раздается какой-то шум, распахивается дверь, и наружу вырывается женщина в белом утреннем халате, босиком перебегает через улицу, не говоря ни слова, пролетает мимо них и исчезает за углом. Как странно, произносит Ханс, смотря ей вслед. Эта дверь, говорит Катарина, открывается один раз в сто лет.
Год его рождения в сумме с годом ее рождения дает как раз сто.
Потом, наверху, когда Ханс уходит на кухню за бокалами и вином, она замечает на синем ковре два белокурых волоса, оставшиеся от ее последнего визита, их Ханс, уничтожая в воскресенье следы ее визита, наверное, не заметил. Сейчас его жена с сыном уже на Балтийском море. Однако Катарина нагибается, подбирает волосы и бросает их, медленно опускающиеся в воздухе, в корзину для бумаг. Я что, единственная, кто здесь убирает? – слышит она голос мамы. Нет, мама, отвечает она, но мама уже захлопнула за собой дверь, и до Катарины доносится ее плач. Мама плачет, мама подолгу спит, когда приходит домой с работы, и по выходным тоже. Конечно, Катарина может достать из кухонного шкафа тарелку так, чтобы посуда не звенела, так, чтобы вообще не издавать ни звука, даже бесшумно прокрасться к себе в комнату с тарелкой и пачкой печенья. Только у себя в комнате она надрывает упаковку, и тут пищит Мориц, морская свинка, так как думает, что это ему принесли что-то вкусненькое. Отец был в Лейпциге, Мориц у себя в клетке, а Ральф появился на сцене только два года спустя. Эти два года мама чувствовала себя очень несчастной, и Катарина достигла немалых успехов в искусстве быть неслышимой, а лучше всего и невидимой. Возвращается Ханс, ставит бокалы на стол и разливает вино. Почти весь песок уже просочился в нижнюю колбу часов, думает он. Осталось еще всего несколько песчинок. Завтра утром она пойдет за визой, а когда вернется из Кёльна, он будет проводить семейный отпуск на Балтийском море, а в сентябре опять начнутся занятия в школе. Все воспоминания, которые он столь тщательно сохранил, послужат только высотомером, когда он рухнет в пропасть нормальности.
Встретимся завтра вечером еще раз на Алексе?
Ты хочешь сказать, под мостом?
Да.
Еще раз пройдем той же дорогой, что и три недели тому назад?
Да.
В то же самое время?
Да.
Давай, соглашается она.
На следующее утро она уже открывает входную дверь, как вдруг он останавливает ее: Подожди! И еще раз бросается к книжным полкам. Возвращается он с маленькой книжкой и, быстро перелистав, находит место, которое искал. Он кладет книгу на сундук в коридоре, одной рукой прижимает страницы, а другой осторожно вырывает нужную. Она бросает взгляд на вырванную страницу, но он говорит: Прочитаешь позже. Но едва она доходит до первой лестничной площадки, и он машет ей еще раз, а потом закрывает дверь, как ждать ей надоедает. Медленно спускаясь дальше по ступенькам, она держит лист в руках и читает. «Давно ли вместе так летят они?/ Недавно. А расстанутся ли? Скоро./ Вот так любовь для любящих – опора»[25]. Он уже вернулся в комнату и снова поставил книгу на полку? Страница будет вырвана из нее навсегда. Это пустое место, думает она, – первый след, который она оставила в его реальности.
Визу она получает в том же здании, где подавала заявление на поездку. Мимо этой виллы она часто проезжала на автобусе, когда ее отец еще жил на окраине Берлина. А вот там, на кладбище в Панкове III, покоится ее прабабушка. Но что в этом огромном старинном здании находится отделение полиции, она узнала всего два месяца назад. Оно высится в углу запущенного участка, от высоких деревьев вокруг него темно, у входа бдит на постаменте замшелая гипсовая красавица. Катарина ни разу не видела, чтобы кто-нибудь входил сюда или выходил отсюда. Но внутри потрескивают неоновые лампы в длинных коридорах, пахнет линолеумом, хлопают двери, как и в других учреждениях. Интересно, чтó за эти недели, с тех пор как Катарина подала заявление, они проверили и кто именно эти «они»? Ей дали разрешение, потому что ее дедушка сражался во время гражданской войны в Испании на стороне антифашистов? Или поскольку господин Штерц хотя и напускает на себя строгий вид, но кажется довольным, когда во время перерыва она пьет чай рядом с ним? Или потому, что всем известно, что она никогда не бросит маму? Или потому, что ее отец – профессор в Лейпциге? Или просто потому, что ее до сих пор считают ребенком? Полицейский за письменным столом листает ее маленькое синенькое удостоверение личности. Когда она фотографировалась на паспорт, то еще ходила в школу, и у нее были длинные волосы, расчесанные на прямой пробор. Полицейский перелистывает документ, в 1983 году она выезжала в Венгрию, потом в 1984-м и в 1985-м и, наконец, в этом году, две недели тому назад: государственный банк каждый раз ставил штамп, когда Катарина меняла марки на форинты. В конце концов полицейский подвигает ей по столу визу вместе с удостоверением личности. Маленький дополнительный листочек, по которому завтра утром, примерно в пять пятнадцать, ее пропустят через границу на обычно недостижимый Запад. Дверь, которая открывается раз в сто лет, думает она, и вспоминает давешнее явление призрака. Когда она выходит, на улице по-прежнему лето.
