— Иди ты, — она махнула на меня рукой. — Что ты там хотел еще написать? — она достает листок из одного из ящиков, а после и ручку и, прислонившись спиной к столешнице, кивает на листок, мол: «Чего встал? Пиши».

— Во сколько ты ложишься спать? — беру ручку и поворачиваюсь к белоснежному листу.

— Ну... Как сказать... Стараюсь до двенадцати, но в лучшем случае в два, — она усмехается, разглядывая меня, но я делаю вид, что не замечаю, и послушно смотрю на столешницу.

— Я ложусь в час, так что условимся, что после двенадцати без шума, которого можно избежать, — непредвиденные ситуации не в счет.

— Хорошо, — она кивает, а я поворачиваю голову к ней, подражая ее внимательному взгляду.

— Понравился?

— Да, — я усмехаюсь, а она краснеет. — В смысле да, личико у тебя красивое, но в том смысле, что понравился как особь мужского пола, потому что я не…

— У тебя есть на что-то аллергия?

— Спасибо… — она смущенно опускает голову. — Мммм... Цитрус и полынь, больше нет... А! Мелисса еще. У тебя?

— У меня нет, — я делаю пометку на счет ее аллергии. — Сейчас к расписанию. Распечатаем его завтра и прикрепим его на холодильник, чтобы знать, кто и когда возвращается. Что еще?

— Друзей можно приводить только после предупреждения… Ванная комната, в плане душа. Всегда закрывать дверь на замок, дабы избежать неловких ситуаций, но это больше просто просьба. И касаемо ее же. Использовать будем по расписанию или по надобности?

— Днем по надобности, вечером — твое время до десяти, мое после, лады?

— Хорошо, запиши, — она кивает на листик и следит за тем, как я записываю. — И еще, касаемо покупки продуктов, в счет идет то, что будет стоять в холодильнике и может быть использовано обеими сторонами, батончик, который ты съел на улице, в счет не идет. Просто крепишь чек на холодильник и всё, потом закину деньги. Договор?

— Ладно. В общем, без стука, надеюсь, ты заходить не будешь, — я усмехаюсь, припоминая ей ее ответ.

— Да кому ты нужен. — фыркнув, она разворачивается и покидает кухню.

Провожаю ее взглядом, закрепляю листок с правилами на магнитик на холодильник и иду в свою комнату, намереваясь разобрать вещи.

Их у меня с собой немного, так что расправиться с ними удается за час с копейками. Большинство пространства так и остается незадействованным, хотя не думаю, что оно долго будет пустовать — устраивать творческий беспорядок моё призвание. Пока я работаю, совершенно не замечаю, как по комнате начинаю раскладывать различные бумаги, писать заметки и клеить на то, что под рукой, лишь бы перед глазами. Но хочу сказать в своё оправдание, что в конце концов я сам всё прибираю, пусть не сразу, не на следующий день, но обязательно в пятницу.

Окинув довольным взглядом комнату, я удовлетворенно киваю себе и двигаюсь к рабочему месту, всё также оставаясь в одежде, в которой пришёл, — сначала забыл, теперь неохота, перед душем уже сразу переоденусь.

Стоило сесть за стол и включить ноут, как с кухни потянуло чем-то аппетитным.

Питание и готовка полностью на ней? Так ведь она говорила, да?

Улыбка предвкушения растягивается на моем лице, и я, состроив недовольное лицо ноутбуку, мол, я пытался — не судьба, захлопываю крышку и иду на кухню.

Выглянув из-за арки, я полностью захожу на кухню. Моему взгляду открывается самая уютная, наверное, картина: Лена в домашней одежде, представляющей из себя свободные штаны и худи, рукава которой закатаны до локтей, одинакового серого цвета. Короткие чёрные волосы, собранные в маленький хвост на затылке, и розовые тапочки.

Давненько я не видел чего-то столь домашнего. В нашем доме все одеваются в нечто наподобие формы: мама всегда в каком-то строгом платье, даже её сорочка была такой, что хоть сейчас на красную дорожку. Папа… Он вообще буквально врос в свой костюм — очень редко можно обнаружить его в чём-то помимо брюк и рубашки, бывало изредка в шортах. В общем, в его одежде меняется буквально лишь цвет.

— Что готовишь? — я наклоняюсь над печкой, перегибаясь через ее плечо. Она снова вздрагивает. Нет, серьёзно? Не настолько уж тихо я хожу вообще-то! Мама вообще вечно жалуется, что я топаю, как слон.

— Боже…! Нет, правда! Меня ударит инсульт быстрее, чем закончится наш договор! — Она легонько хлопает меня по плечу, выказывая этим жестом свое недовольство и одновременно с этим прося подвинуться. Я отодвигаюсь в сторону, и она достает какие-то специи. — А вообще, ничего особенного я не готовлю — мясо с картошкой в томатной пасте. Сойдёт же на ужин?

— Да… Пожалуй. Значит... Ты у меня хозяюшка, да?

— Во-первых: не у тебя. Во-вторых: по настроению, но, если обязанности того требуют — да.

— Ладно, через сколько будет готово? — она посмотрела на часы за моей спиной.

— Полчаса.

— Супер, — я улыбнулся. — Не помешаю, если включу телек?

— Нет.

— Здорово, а то я бы все равно включил.

— При первой встрече я думала, ты спокойный, собранный и молчаливый малый. Я ошиблась?

— Немного, — я усмехнулся.

От отца мне досталась любовь к разговорам по делу, болтать о птице, которая чуть не врезалась в машину, мне не особо нравится, хотя порой бывает настроение выдохнуть и поговорить от души обо всём, что стоит или движется.

Раздвигаю диван, делая его широким, словно двуспальная кровать. Завалившись на него и положив подушку под голову, включаю телевизор, делая вид, что увлечен просмотром последних новостей, а взгляд… Предатель. Всё время возвращается к маленькой фигурке, маячащей у плиты.

Всё же… Это куда уютнее, чем дома… Там никогда не пахнет готовкой, не слышно шипения чего-то в жире или шума вытяжки. Всегда абсолютная идиллия — мягкая музыка время от времени, а основное время — тишина, нарушаемая лишь шагами и редкими разговорами сотрудников.

— Острое любишь? — она в упор смотрит на меня, вновь скрестив руки на груди; на её губах играет усмешка. Она меня спалила. В чём? Я уже битые десять минут разглядываю её.

— Не слишком, — в ответ мне следует лишь кивок, сопровождаемый наглым взглядом: «Признай. Ты пялился», — гласил он. Ну а что я? Спорить толку ноль — меня поймали с поличным, остается только отвернуться и контролировать свой взгляд. Ладно, пытаться контролировать.

Вскоре Лена пригласила за стол, предварительно сервировав его. Нет, ну что ни говори, а это её очень выдаёт. Сколько я ни ходил к друзьям со средним достатком — стол они сервировали без заморочек — максимум красиво оформленными бумажными салфетками, сложенными в салфетницу, если они и вовсе те не лежали просто на столе.

— Ты где таким манерам научилась, Несмеяна?

— Дома, — фыркнула та, накладывая лопаточкой для готовки мою порцию в идеально вымытую белую тарелку. — И какая ещё Несмеяна? — словно опомнившись, спрашивает она, поднимая на меня сердитый взгляд, за которым прячется веселье.

— А что мне остаётся? Мне только ухмыляешься, а другим улыбаешься во все тридцать два. Скажи честно. Не мучай меня. Мы с тобой были раньше знакомы, я тебя чем-то обидел, и теперь я в твоём ЧС и на меня у тебя нет улыбок?

Она снова фыркает, отворачиваясь:

— Будь мы знакомы, я бы не готовила тебе сейчас.

Это пришлось проигнорировать — такой внимательный взгляд на меня бросила Лена, но удержаться не смог:

— Да и вообще…! Леной её звать нельзя, Еленой зовите! — я улыбнулся, глядя в её глаза, когда она тоже села за стол. — А мне не нравится, как звучит. Будто пришёл на сделку, а не домой. Уж если не Лена, то лучше Несмеяна, или у тебя другие варианты есть?

— Ду-рак, — бурчит та и, кажется, даже у виска покрутить собирается. — Ешь давай — остынет.

— Приятного аппетита, — улыбаюсь я и накалываю кусочек на вилку. Она внимательно наблюдает за мной, ожидая реакции. И это... восхитительно! Мясо во рту просто тает, а томат добавляет приятной кислинки.

— Вкусно, — вместо всех восхищений говорю я. Ну да, а что? Самое сокровенное таят в себе.

— И это всё? Слушай, чем ты питался в общаге? Твоя мама передачки тебе приносила или кто-то из девочек готовил как мишленовские повара?