— Лёха! Ещё чуть-чуть, и обратно вы бы поехали вшестером.

— Ага, правильно, давай его тут оставим, — Виктор смеётся, глядя на друга, а я испытываю чистое смятение и огромную неловкость за то, что он застал меня спящей в обнимку с его лучшим другом.

— Ты чё там устроил? Какой оставим? Да если б не я, ты б не предложил ей.

— А ты слышал? — округляю глаза, глядя на него.

— Не услышишь вас тут, — бурчит Лёха, а я перевожу на Виктора разъярённый взгляд.

— Ты сказал, он спит!

— Я так сказал? — Виктор делает удивлённое лицо, а я, помня про его беззащитность перед щекоткой, лезу ему под майку, начиная выводить узоры пальцами. — А ну кыш! — Я тут же начинаю искать его самое чувствительное место, а пока мы этим занимаемся, Лёха, всё ещё лёжа в кровати, бурчит что-то вроде «Идиоты, восемь утра…», переворачивается на другой бок и укрывается одеялом до носа. — Лена! Ну правда!

— А я что-то сделала? — лучшая защита — нападение.

Потолкав друг друга ещё приличное количество времени, мы всё же улеглись. Уже не в обнимку, но соприкасаясь плечами.

— Зачем ты соврал?

— Хотел полежать с тобой.

— Серьезно?

— Да дадите вы мне выспаться уже?! — Лёха гневно оборачивается на нас, а я округляю глаза, глядя на Виктора и стараясь не засмеяться.

— Прости, братан, — усмехается Виктор, глядя при этом на меня. Он поворачивается на бок, подкладывая руку себе под голову и глядя на меня, а потом манит пальцем, желая что-то сказать. Я придвигаюсь:

— У тебя классные губы. Мне понравились, — мгновенно отстраняюсь, тут же вылезая из-под одеяла и покидая комнату, а уже стоя в дверях и видя, что Виктор смотрит на меня, одними губами произношу: «Ду-рак», на что тот лишь самодовольно улыбается.

В нашей комнате ещё все спят, так что я, стараясь ступать тише, ложусь обратно в свою кровать и достаю телефон из-за изголовья кровати.

Бо́льшую часть времени, что я валялась в кровати, я бездумно скролила ленту новостей, а еще около часа читала книжку.

К двенадцати народ наконец начинает пробуждаться. Лёха всё время смотрит на меня с улыбкой «я всё знаю!», а я только и делаю, что отвожу глаза. После завтрака, который состоял из хлопьев с молоком и чая с печеньем, потому что заморачиваться никому не захотелось, Тома не выдержала и всё же спросила у меня, почему Лёха всё время так смотрит на меня. Пришлось рассказать, хотя она бы и так обо всём узнала, просто, возможно, не тогда, когда любой мог бы услышать.

— Ну и чего ты молчишь? — Тома тупо смотрит в одну точку уже вторую минуту, а я всё сильнее начинаю нервничать.

— А что ты хочешь, что бы я сказала? Я в шоке. Дай мне хоть чуть-чуть времени осмыслить! — она еще немного помолчала, но все же продолжила. — То есть… Вчера вы первый раз поцеловались? — киваю. — И в этот же день вы спали в одной кровати? — снова киваю.

— Но мы просто спали…

— Ну ещё бы, вы ж не одни были, — фыркает она, а я краснею.

Через полтора часа, когда все оделись в спортивную зимнюю одежду, надули бублики и откопали все возможные ледянки в доме бабушки, мы выдвинулись в сторону горки, которую местные жители оборудовали на склоне холма.

Тома идет рядом со мной в первом ряду (тропинка для двоих человек максимум) и до сих пор молчит, озадаченно глядя себе под ноги. Я же то и дело рассказываю забавные истории из детства, когда гостила у бабушки. Больше всех меня поддерживал, как ни странно, Паша. Сегодня он был на редкость разговорчивым и улыбчивым, так что остальные наслушались уже нас обоих.

Горка находится относительно недалеко, но пока мы шли, Данил перематерил всё и вся, потому что три бублика, которые он вёз в связке, то и дело врезались в деревья и цеплялись за кустарники, а когда мы доходим, он просто падает на один из этих самых бубликов, вытягивая ноги.

— Этот бублик — мой, — спорить никто даже не начинает, только скидываться на су-е-фа, кому достанутся остальные два. Побеждают Тома и Паша, я же беру ледянку, на которой катаюсь с самого детства, и спешу наверх, видя издалека образовавшуюся очередь из детей.

Как бы упорно я ни торопилась на верхушку, пара детей всё же успевает меня обогнать, но, стоит отдать им должное, очередь двигается быстро.

— Ленка! — на меня с объятиями налетает сначала мальчишка лет пятнадцати, а сразу за ним девочка, его ровесница.

— Мишка, Машка! Как вы выросли! — я тут же обнимаю детей, присаживаясь на корточки. — Я вас сразу даже не узнала! — эти двое стали моими первыми друзьями в деревне, когда я впервые приехала к бабушке. У нас большая разница в возрасте, но это совсем никого не смущало. Они стали мне младшими братом и сестрой, а я для них, в первую очередь, отмазкой перед родителями, когда им хотелось свинтить, но одних их не пускали. Конечно, я совсем не обижалась за это, ведь сама в том возрасте так хитрила.

— Почему тебя так давно не было?!

— Да-а-а-а! Мы скучали вообще-то!

— Да я как-то… — последний раз я была здесь в конце октября, когда бабушка закрывала дачный сезон, ну и потом в ноябре, но только в домике, да и то часа на три приезжала всего. — У меня ж сессии, зачёты, да и бабушка зимой сюда больше не ездит, а одной мне как-то не хотелось…

— Но сейчас же ты приехала!

— Так я с друзьями, на одну ночь, сегодня домой поедем, — я улыбаюсь, глядя на их веснушчатые лица.

— А где твои друзья? — Мишка тут же начинает крутить головой по сторонам.

— Да здесь её друзья, здесь, — Данил, который ещё недавно сильнее всех страдал от усталости, бодро идет в горку, возглавляя отряд друзей.

— А давайте все вместе! — тут же пищит Маша, глядя на нашу толпу восхищенными глазами, а я в свою очередь смотрю восхищенными глазами на неё. Девочке уже пятнадцать лет, в её возрасте почти каждая считает своим долгом краситься, а она сохраняет естественную красоту и простоту. Перевожу взгляд на Мишку, который тоже не может дождаться, пока вся наша шеренга поднимется. Он ведь тоже почти не изменился. Здесь словно время остановилось, дети всё так же счастливы и веселы, взрослые улыбаются друг другу и ходят в гости по вечерам, и только мы, городские, вечно торопимся куда-то, не замечая прекрасного.

Я поднимаю взгляд на лес, стоя на пригорке. Дети визжат, снег хлопьями кружится в воздухе, птички о чём-то своём поют в воздухе, а ветер треплет ветви деревьев. Как жаль, что нельзя остановить время и просто выдохнуть, не думая ни о чём. Как жаль, что камера не передаёт всего прекрасного. Как жаль, что сегодня нужно уезжать…

— Лен, чего встала, пошли скатимся? — я оборачиваюсь на Виктора, который держит мою ладонь в своей ладони. Смотрю на наши руки: его, в вязанных бабушкиных варежках, и свою в перчатках, таких дутых, что туда, кажется, влезут ещё пара рук. Смех прокатывается по всему телу, согревая, но я лишь киваю и сама иду к горке, усаживаясь на ледянку. Виктор садится сзади, держа меня за талию, а я его за ноги.

— Мишка! Толкай! — и нас толкают, я визжу и смеюсь, ветер бьёт в лицо, по попе больно бьют бугорки слежавшегося снега. И я смеюсь, когда мы падаем в сугроб, перевернувшись, смеюсь, когда чувствую, что снег попадает за шиворот куртки (так и знала, что надо было надеть капюшон). И я бы смеялась ещё, если бы следом за нами в тот же сугроб не свалились и Паша с Лёхой, и Тома с Данилом. И все четко на меня! Я не успеваю отойти в сторону, как чувствую, что мои ноги опять чем-то прижимает.

Вытаскивать меня из всей этой толпы пришлось никому иному, как Машке с Мишкой, которые за годы упорных тренировок катания на ледянке и плюшке научились ими рулить.

— Всем ноги отдавил? — деловито спрашивает Данил, предварительно и правда пройдясь почти по каждому. Получив в ответ «Ну ещё бы! Придурок, блин!», он удовлетворенно улыбается и идет на второй круг.

Я улыбаюсь, глядя на то, как друзья барахтаются в снегу, и спешу за детьми, тащащими меня на горку за собой.