Обычно все подобные записки я просто сминаю и выкидываю, но эту решаю оставить и прикрепляю кнопкой на доску в отсек «особо важных».
Этот лаваш, отдалённо напоминающий шаурму, оказывается очень вкусным, хотя, думаю, из холодильника или только-только готовый он был бы куда вкуснее. Полагаю, он занимает второе место после картошки пюре с отварной сарделькой.
С пару минут я изучаю и разбрасываю по папкам все файлы и другую информацию, которую нашёл для семинара. Надо сказать, её было немного, стоило бы поискать побольше. Но всё это дело было после Нового года, так что времени хоть отбавляй, будут ещё бессонные ночи.
Спать ложусь только в начале третьего, и стоит моей голове коснуться подушки, как я сразу же засыпаю.
— Виктор! А ну вставай! Не то опоздаешь, и я вместе с тобой! — уже битые десять минут стучащая в дверь Лена совершенно не щадит мои уши и остатки сна. К тому моменту, когда звонкий голос раздражённо произносит моё имя вперемешку с крепкими выражениями, окончательно осознаю, что даже больничный день обещает быть непростым.
Открываю дверь медленно, стараясь собрать силы. Лицо Лены светится смесью возмущения и сочувствия одновременно, что выглядит довольно комично.
— Сегодня не могу подвезти. Я простыл, — сообщаю я, недовольно глядя на нее.
— М-да, заметно, что ты не в лучшей форме… Дай лоб потрогаю.
— Если хочешь, — пожимаю плечами и наклоняюсь. — Тридцать восемь и три. Пару минут назад мерил.
— Иди на кухню, горе ты луковое, будем тебя лечить, — она указывает мне в сторону кухни и просачивается в мою комнату, открывая окно.
Уговаривать дважды меня не пришлось: морозный воздух, который мгновенно потянул по полу, так и подгонял ретироваться в другую, теплую комнату, так что через полминуты я уже сидел на диване в гостиной, завернувшись в одеяло.
— У тебя же пары… Разве тебе не надо сейчас уже выходить?
— Нормально, у нас физкультура первым уроком, Анатолий Викторович обычно делает мне скидку, что я активист, думаю, однокурсницы уладят.
— Скажи честно, ты просто ищешь повод прогулять физ-ру, и я стал «уважительной» тому причиной? — показываю пальцами кавычки и шмыгаю носом, на что она протягивает салфетки, которые я молча принимаю.
— Отчасти, конечно, и так, но всё же я человек отзывчивый, не могу бросить больного в беде, — она усмехается, накрывая заварник с ромашковым чаем полотенцем. — Значит, слушай: вирусы свои держи при себе, я болеть ненавижу, это всегда затягивается. Так вот; чтобы быстрее выздороветь, пей почаще чай, я тебе его на весь день заварю, и горячий обязательно. Лекарством от горла каждый час в нос и в рот пшикай, не забывай. Ноги в тепле и всё такое. Комнату проветривай. Ясно?
— Я-я-ясно, — тяну я и заваливаюсь на бок в одеяле, прикрываю уставшие глаза и слышу тихое щелканье, напоминавшее затвор камеры.
— Удаляй.
— Что удалять? — она строит невинную мордочку, убирая телефон в задний карман джинс, и идет к холодильнику.
— Я видел, удали то фото.
— Да брось, я ж никуда его сливать не буду, — она оборачивается, а я преграждаю ей пути к отступлению, ставя руки по обе стороны от ее плеч.
— Удаляй. Это. Чёртово. Фото, — смотрю ей в глаза, желая пробудить хоть что-то от совести, но вижу лишь ее бегающий взгляд и часто вздымающуюся грудную клетку.
— Не хочу, — от меня не укрывается и то, как она нервно сглатывает.
— Я сейчас сам удалю, — намеренно медленно начинаю опускать правую руку вниз, провожу от плеча до локтя, опускаю руку на талию и при этом смотрю ей в глаза. Границы дозволенного я нарушать уж точно не собираюсь, но заставить удалить то фото собираюсь.
— Так! А ну руки при себе держи! И бациллы заодно! — она взмахивает руками, сметая мою ловушку, и отходит в сторону. — Не удалю, ясно тебе? Подарю тебе альбом потом, по окончании всего этого марафона, — свирепо продолжает она, а я смеюсь, глядя на нее, но ничего больше не предпринимаю и возвращаюсь на диван.
— Да зна… — договорить не успеваю, горло начинает драть из-за кашля.
— Бацильник, емае…
— Сегодня постараюсь вернуться пораньше: так и быть, поухаживаю за тобой.
— Да возблагодарят тебя небеса, — усмехаюсь я и принимаю протянутую ею кружку с чаем и лимоном.
— В прошлой жизни, видимо, я была твоим должником, раз мне приходится слушать всё это, — она садится за барный стол и, подперев рукой голову, наблюдает за мной.
— Где ты вообще простыть умудрился?
— Не знаю. Наверное, из-за открытого окна.
— На ночь что ли оставил? — неопределенно пожимаю плечами, потому что и правда не помню, действительно ли я оставлял окно открытым на ночь.
— Что б сегодня спал побольше, хорошо? Не работай, а то как сядешь — так на целый день и ночь отхряпаешь. Понял?
— Ты если сейчас будешь продолжать языком чесать, то опоздаешь, знала?
— Я о нём забочусь, а он ещё и недоволен, — но собираться она всё же начинает. Я провожаю ее до двери, а потом смотрю в окно, как она садится в машину такси и уезжает со двора.
Голова чертовски болит, а тело… Оно сходит с ума. Понять, жарко мне или холодно, стало почти невозможно, однако одеяло из рук я вообще не выпускаю.
Как Лена и советовала, я пью чай чуть ли не каждый час и не забываю пшикать в горло, которое всё ещё саднит, но уже меньше. К трём часам дня, когда я в очередной раз померил температуру, вернулась Несмеяна. С красными щеками и развязавшимся шарфом она влетела в квартиру и, глядя на меня круглыми глазами, захлопнула дверь так, словно за ней была погоня.
— Ты чё? — только и смог прохрипеть я, стоя посреди коридора, завёрнутый в одеяло и, наверняка, с красным носом, который уже болит от салфеток.
— Да это капец просто! — понять, зла она или на пороге безудержного смеха, оказалось нереальным, оставалось только ждать, когда Лена продолжит рассказ. — Короче, иду по улице, там гололёд — капец просто! Ну и вот, иду, радуюсь, что Новый год скоро и всё такое, — поняв, что рассказ грядет не самый короткий, я сажусь на пуфик и укутываюсь в одеяло. — Народ ёлки во всю скупает, многие их прям на плечо закидывают и шуруют по улице. Шёл один мужичок, нёс свою ёлку, а она пушистая такая прям. Я засмотрелась на птичек, они там на городской площади так красиво вокруг ели летали. Вдруг чувствую, волосы больно тянет. Рукой провожу по ним… А фиг тебе! Вот ты прикинь! Моя карешка зацепилась за иголки ёлки! Простояли там минут с десять, пока всё распутали, посмеялись, да разошлись. Думаю, он меня надолго запомнит.
Когда она договаривает, в квартире вновь повисает тишина, но не успеваю я и слова вставить, как она вспоминает про мою простуду:
— Как самочувствие?
— Нормально.
— Температура есть?
— Тридцать семь и пять.
— Чай пил?
— Недавно совсем.
— А в горло пши… — договорить я ей не даю:
— И в горло пшикал, и комнату проветривал, и чай с лимоном пил. Лук только не жарь, этого я не вынесу, — с последним я откровенно преувеличивал, потому что это знал об только с рассказов Лёхи.
— Ладно, — она пожимает плечами, пряча ухмылку, которую я все же успеваю заметить.
— Всё? Я могу идти спать?
— Иди, конечно, кто тебя держит-то?
— Ты. Своей болтовней. А я, как человек с манерами, просто не могу уйти.
— Да ты ж мой страдалец, ну давай. Иди, конечно, — она беззлобно фыркает и удаляется вместе с каким-то пакетом. Кстати, она часто приходит с какими-то пакетами, только нигде не прибавляется. Интересно, так у всех девушек?
Задерживаться в коридоре я не решаюсь, мало ли, вдруг она еще что вспомнит, да и холодно тут всё-таки.
Не знаю, сколько времени проходит, да и спал я или дремал тоже не знаю, однако когда удается разлепить глаза, на улице уже совсем темно, а из-под щели снизу двери в комнату поступает свет.
Ещё немного повалявшись, я всё же встаю с кровати. От непривычного холода, обдавшего тело, стоило раскрыться, меня передергивает. Потянувшись и размяв спину, покидаю комнату, предварительно открыв окно, и двигаюсь на кухню.
