А вот у Марии Терезии на требование Елизаветы наказать Ботта (что он действительно заслужил глупой болтовней) взыграло самолюбие. Она стала выгораживать посла, ссылалась на его прежние заслуги, на возможную клевету. Но у царицы такая защита нашкодившего дипломата вызвала подозрения, что замыслы заговора были не его собственной инициативой – а указаниями венского правительства и двора. Вместо сближения с Австрией чуть не дошло до полного разрыва.
На этом опять пробовала сыграть Франция. В Россию вторично направили Шетарди с секретной миссией – использовать его личное влияние на Елизавету, втянуть в союз с Людовиком и Фридрихом. У д’Алиона не получилось свалить Бестужева – может, у него получится. Хотя и русская дипломатия работала квалифицированно. От посла во Франции Кантемира Бестужев узнал о планах Версаля, «потаенной» миссии Шетарди.
Окружение императрицы контролировали враги вице-канцлера, но он нашел союзника среди любимцев Елизаветы – Михаила Воронцова. Этот ограниченный хлыщ возвысился женитьбой на двоюродной сестре государыни Анне Скавронской, государственных дел никогда не касался. Ему польстило, что Бестужев обращается к нему за покровительством. И он, ноль без палочки, становится важной политической фигурой. Вице-канцлер, умело подбирая материалы, стал доводить их до Елизаветы через Воронцова.
К появлению Шетарди императрица оказалась подготовленной. Встретила его приветливо, но и насмешливо, от любых разговоров о политике ловко уклонялась. А следующий раунд борьбы с Бестужевым как раз и разыгрался вокруг выбора невесты для наследника. Вице-канцлер успел возобновить союз с саксонским Августом III, воевавшим уже на стороне Австрии. Вот и в невесты Бестужев советовал дочку Августа, Марию Жозефу Каролину Элеонору Франсуазу Ксаверию. Не вышло. Императрица подоплеку раскусила и девицу отвергла – ее мать приходилась кузиной австрийской Марии Терезии.
В противовес Брюммер и Лесток рекламировали Фикхен. Дескать, она из того же Гольштейн-Готторпского дома, который Елизавета уже как бы взяла под покровительство. Троюродная сестра нашего наследника. Ее мать – сестра Адольфа Фредерика, будущего шведского монарха. Для государыни оказался особенно привлекательным другой фактор. Род достаточно знатный, а княжество нулевое, на нашу политику никакого влияния оказывать не будет [10]. Сентиментальная царица вспомнила и о том, что это племянница ее собственного жениха, не дожившего до свадьбы. Казалось, что породниться-то будет не случайным – косвенным образом исполнится воля покойной матери, желавшей брака Елизаветы и Карла Августа.
А 14-летняя Фикхен расцвела. Превратилась из угловатого подростка в симпатичную девушку – чего Иоганна упорно не замечала. В 1743 г. они гостили у бабушки в Гамбурге, и появился новый визитер из Петербурга. Николай Корф, особо доверенное лицо императрицы и даже родственник – он, как и Воронцов, был женат на одной из двоюродных сестер Елизаветы, графинь Скавронских. Ему государыня поручала самые важные и деликатные задачи, именно он вывез из Голштинии Карла Петера Ульриха. Иоганну с дочерью он навестил уже не «попутно», а разыскал целенаправленно. Пожелал увидеться с Фикхен, повторно заказал ее портрет.
О цели умалчивалось, но она была прозрачной. Ведь было же очевидно, что Корф действует по приказу императрицы. Девушке очень льстило такое внимание. Посланец уехал, а Фикхен… чуть сама не растоптала собственные перспективы. Самоутверждалась, что она-то красивая, милая, притягательная для мужчин. А в Гамбург заглянул один из ее многочисленных дядюшек Георг Людвиг. На 10 лет старше ее, красивый, веселый. Гувернантка Бабет первая заметила, что его любезности к племяннице перерастают в ухаживание. Забила тревогу, однако мать проигнорировала. По сути, молчаливо поощряла двоюродного брата.
Интерес к Фикхен из Петербурга для нее оказался непонятным и неприятным. Она сама была еще 30-летней красавицей, а в центре внимания оказалась вдруг ее нелюбимая дочь, вызывая противодействие и ревность. Для Фикхен мать готовила как раз такую партию – выдать ее за мелкого князька, вполне по ее уровню. А у дочери вскружилась голова от первого увлечения. Взыграл и протест – доказать матери, насколько та ее недооценивает. Со стороны дядюшки дошло до объяснения в любви, он попросил руки. Фикхен, запутавшись в вихрях новых для нее чувств, дала согласие. Из Гамбурга она уезжала, задрав нос – и верила, будто утерла его матери.
Но браки в знатных домах были делом не быстрым. Предстояли обсуждения приданого, составление договора. Потом помолвка. И уж дальше венчание. Эти этапы не успели осуществиться. На Рождество семья собралась в Цербсте – теперь он стал их «родовым» замком. А 1 января 1744 г. мать получила письмо из Петербурга от Брюммера. Он по личному указанию императрицы звал Иоганну со старшей дочерью, не теряя времени, прибыть в Россию. О причинах предлагал догадаться самой и всячески впячивал собственные заслуги в этом деле. Ссылался и на прусского короля, «посвященного в тайну». Ну а для слишком непонятливых через несколько часов примчалась эстафета от Фридриха с разъяснениями: «При том уважении, которое я питаю к вам и к принцессе, вашей дочери, я всегда желал приготовить для нее какое-нибудь из ряда вон входящее счастье. Вот мне и пришло в голову, нельзя ли было бы обвенчать ее с кузеном третьей степени, русским великим князем».
В замке известия вызвали переполох. И мать была вовсе не в восторге ни от поездки в неведомые края, ни от той роли, на которую выдвигается совершенно недостойная, по ее убеждению, Фикхен. А отец был вообще в шоке. Для него, твердого лютеранина, была неприемлема сама мысль о смене дочерью вероисповедания. Екатерина II в мемуарах впоследствии утверждала, будто переломила настроения родителей она сама. Налетела на мать: «Если действительно ей делают подобные предложения из России, то не следовало от них отказываться, что это было счастье для меня». Иоганна возражала: «А мой бедный брат что скажет?» Фикхен смутилась, но парировала: «Он может только желать моего благополучия и счастья» [1, с. 75].
Хотя в ее влиянии на решение родителей можно усомниться. До сих пор ее не слишком-то слушали. А вот Фридрих был начальником как для отца, так и для матери. Стоит отметить «странную» особенность. Оба письма были адресованы не главе семьи, а Иоганне. И оба напоминали не предложения сватовства, а приказ, хоть и выдержанный в галантных тонах. Что ж, король знал, кому адресовал его. Отец в случае категорического возражения мог бы выйти в отставку. А для матери ее положение при берлинском дворе было жизненно важным. Уж какие аргументы она использовала для уговоров мужа, неизвестно, но 4 января дисциплинированно доложила королю: «Князь дал согласие. Самая поездка, в настоящее время года действительно опасная, меня нисколько не страшит».
Теперь каждый день посыпались депеши из Берлина и Петербурга – поторопиться. Семья собиралась лихорадочно. Впрочем, Иоганна видела главным действующим лицом себя. Читала письма-приказы, отдавала распоряжения, отбирала наряды. Для дочери наскоро взяли лишь три платья, дюжину рубашек и несколько пар чулок. Через неделю выехали в Берлин. Причем здесь под предлогом «тайной миссии» мать вообще не пустила Фикхен ко двору. Ринулась туда сама. Фридрих принял ее с глазу на глаз. Дал исчерпывающие инструкции, принятые ею с энтузиазмом.
Но король пожелал увидеться и с дочерью. А Иоганна настолько занеслась в роли доверенного эмиссара короля, что делиться ею с Фикхен никак не желала. Она отговорилась, что дочка больна. Однако у короля ума было побольше. Раскусив лукавство, он велел Иоганне прийти с Фикхен через два дня на обед к королеве. Упрямая мать даже его приказа ослушалась. Явилась одна. На новые отговорки о болезни Фридрих очень вежливо уличил ее во лжи. Иоганна даже сейчас пыталась выкручиваться, что дочь не одета. Король пожал плечами, что без нее обед не начнут, будут ждать хоть до завтра. Только тогда матерь призналась, что у ее «золушки» даже нет придворного платья.
