— Зазвенел! Сначала тихо так, дзынь… А потом как начал щелкать! Так-так-так! Михей со страху чуть берданку не схватил. Думал, мыши, или воры замок ломают. Зажег свет — а там внутри стучит! Само! Минут пять стучало, потом затихло.

Я почувствовал, как улыбка растягивает мое лицо до ушей. Дикая, безумная улыбка триумфатора.

— Стучало, говоришь?

— Стучало! Михей велел скакать к вам, спрашивать — это так и надо? Или это знак, что гроза идет? Он людей в шахту боится пускать, говорит — прибор беду чует!

Я расхохотался. Громко, на весь двор. Степан, вышедший из конторы, смотрел на меня как на умалишенного.

— Так и надо, Прошка! — крикнул я. — Передай Михею — пусть работает спокойно. Это… проверка связи была. Прибор исправен. Грозы нет.

Я повернулся к Степану и Архипу.

— Слышали? Десять верст. Сквозь лес. Работает.

Степан побледнел, осознавая масштаб произошедшего. Архип перекрестился.

— Теперь, — сказал я, глядя на мачту, которую мы собирались ставить на «Лисьем хвосте» завтра. — Теперь мы построим настоящую сеть. И никто в этой тайге больше не чихнет без моего ведома.

Утро выдалось серым, низким, словно небо решило придавить тайгу свинцовой плитой. Снег не падал, но в воздухе висела мелкая ледяная взвесь, от которой мгновенно дубели щеки.

Мы стояли у саней во дворе «Лисьего хвоста». Лошадь, рыжая кобыла, недовольно перебирала ногами, косясь на тяжелый дубовый ящик, который Архип с осторожностью, достойной ювелира, укладывал в сено.

— Не растряси, Архип, — в сотый раз повторил я, чувствуя, как нервы натягиваются, подобно струнам. — Там внутри стекло и химия. Если трубка сдвинется или кислота плеснет — всё зря.

Кузнец выпрямился, отирая рукавицей иней с бороды. Лицо у него было торжественное и немного испуганное, как у человека, которому доверили нести ковчег Завета.

— Да я ж понимаю, Андрей Петрович. Как дитя малое повезу. Шагом пойдем, никаких рысей.

— Времени у тебя — два часа, — я достал свои часы, щелкнул крышкой. — Сейчас десять. До «Змеинного» по зимнику верст восемь будет. Успеешь, даже если гнать не будешь.

— Успею, — кивнул он. — Семен предупрежден?

— Предупрежден. Он тебе контору освободит. Поставишь ящик на стол, откроешь крышку. Проверь, чтобы молоточек свободно ходил, пружину взведи. И жди.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Ровно в полдень, Архип. Как только тень от косяка на половицу упадет, или как ты там время меряешь… В общем, смотри на часы, я тебе свои вторые дал. В двенадцать ноль-ноль я начинаю передачу. Когда обе стрелки сойдутся в одну — жди сигнал!

— А если… не зазвенит? — тихо спросил он, озвучивая мой собственный главный страх.

— Значит, будем переделывать. Значит, антенна низкая, или искра слабая, или лес глушит. Но мы должны знать точно. Твоя задача — слушать. Слушать и считать. Я буду бить сериями. Три коротких, три длинных. Пауза. И снова.

— Понял. Три коротких, три длинных.

Архип перекрестился на купола нашей часовни, виднеющейся за бараками, крякнул и взгромоздился на облучок.

— Ну, с Богом. Но-о, родимая!

Сани скрипнули полозьями и медленно поползли к воротам. Я провожал взглядом черную спину кузнеца и укрытый тулупом ящик, пока они не скрылись за поворотом лесной дороги.

Теперь всё зависело от физики. И от удачи.

Оставшиеся два часа тянулись мучительно медленно. Я не мог найти себе места. Сходил в кузницу — там было пусто и тихо без хозяина. Заглянул в контору к Степану, но тот был занят счетами и только отмахнулся, видя мое состояние.

— Не мельтешите, Андрей Петрович, — буркнул он. — Сделали всё, что могли. Теперь только ждать.

Я плюнул и ушел к себе, на чердак. В мою «радиорубку».

Здесь было холодно — печь внизу протопили с утра, но тепло сюда поднималось неохотно. Зато пахло кислотой и канифолью. Запахи прогресса.

Я проверил батарею. Сорок банок, соединенных последовательно, стояли ровными рядами, как солдаты. Раствор прозрачный, цинк свежий. Напряжение должно быть хорошим.

Подошел к катушке Румкорфа. Мое детище. Мой монстр. Километры провода в парафине, огромные лейденские банки, обклеенные свинцом. Всё это выглядело грубо, кустарно, но в этой грубости была мощь.

Я проверил зазор в разряднике. Латунные шары, отполированные Архипом до зеркального блеска, смотрели друг на друга с расстояния в полсантиметра. Именно здесь должна родиться молния. Злая, горячая искра, которая ударит в эфир и заставит его дрогнуть.

Время.

Я достал часы. Без пяти двенадцать.

Архип уже должен быть на месте. Наверное, уже распаковал ящик, сдул пылинки с когерера, взвел пружину декогерера. Сидит сейчас в теплой конторе Семена, смотрит на молчаливый прибор и потеет от напряжения.

А между нами — версты тайги. Сосны, ели, сугробы. Холмы. Всё это — препятствия. Радиоволны на этой частоте (а она у меня низкая, длина волны огромная) должны огибать препятствия и идти поверхностной волной вдоль земли. Но сухой снег — плохой проводник. А деревья… деревья любят «пить» энергию поля.

Хватит ли мощности? Услышит ли чуткая трубка с металлическими опилками мой крик сквозь этот белый шум безмолвия?

Без одной минуты.

Я положил руку на костяную рукоятку ключа. Пальцы слегка дрожали. Я сжал кулак, чтобы унять дрожь. Спокойно. Это просто физика. Максвелл, Герц, Попов. За мной стоят гиганты. Я просто стою на их плечах и пытаюсь дотянуться до соседнего прииска.

Стрелка коснулась двенадцати.

— Поехали, — выдохнул я в морозный воздух чердака.

Я нажал на ключ.

Щелк!

Звук был оглушительным. В тишине чердака он прозвучал как выстрел из пистолета прямо над ухом. Между шарами разрядника вспыхнула ослепительная, жирная голубая искра.

Я отпустил ключ. Она погасла. В глазах плясали фиолетовые пятна.

Работает. Мощность идет в антенну.

Теперь ритм.

Я начал отбивать серию.

Нажать. Щелк! (Точка)

Нажать. Щелк! (Точка)

Нажать. Щелк! (Точка)

Пауза. В ушах звенело, но я заставлял себя считать секунды. Раз, два, три.

Теперь длинные.

Нажать и держать. Щелк! (Тире)

Нажать и держать. Щелк! (Тире)

Нажать и держать. Щелк! (Тире)

Снова пауза. И снова три коротких.

Комната наполнялась грохотом и светом. Это была адская машина. Каждое нажатие ключа отзывалось вибрацией в столе. Я чувствовал себя Зевсом, мечущим молнии, и одновременно радистом на тонущем «Титанике».

«Услышь меня, Архип. Услышь, черт подери».

Я представлял, как невидимая волна срывается с медной метелки над моей крышей. Как она летит над заснеженными верхушками елей, прошивает морозный воздух, слабеет с каждым метром, рассеивается… Хватит ли её? Останется ли хоть кроха энергии, чтобы качнуть электроны в антенне на «Змеином»? Чтобы замкнуть эти проклятые опилки?

Я работал ключом методично, как автомат.

Точка. Точка. Точка.

Тире. Тире. Тире.

Пот катился по спине, несмотря на холод. Глаза слезились от ярких вспышек. В горле першило от озона и паров кислоты, которые, казалось, просачивались даже сквозь пробки банок.

Пять минут. Я долбил эфир пять минут без остановки.

Если Архип там, если прибор исправен, если физика в этом веке работает так же, как в моем — он должен слышать. Не ушами, но глазами — видеть, как срабатывает молоточек. Слышать звон часового механизма.

Дзынь-тук. Дзынь-тук.

Я сделал последнюю серию. Длинную, жирную точку в конце.

Щелк!

И тишина.

Оглушающая, ватная тишина, в которой звенело только мое собственное напряжение. Я отнял руку от ключа. Пальцы свело судорогой. Разрядник еще дымился, латунные шары потускнели от нагрева.

Я осел на стул, тяжело дыша.

Всё. Сигнал ушел. Улетел в никуда или нашел цель — я не знал. Я сделал всё, что мог. Теперь оставалось только ждать возвращения Архипа. И это ожидание было страшнее любого экзамена.

Тишина, наступившая после грохота разрядов, казалась ватной, плотной, давящей на уши. Я сидел на стуле, уронив руки вдоль тела, и слушал, как бешено колотится сердце. Разрядник остывал, изредка потрескивая, словно уставший зверь.