На следующий день мы выехали на первый из бывших приисков Рябова — тот, что на реке Вишере, в двадцати верстах от «Лисьего хвоста». Ехали — я, Игнат, Савельев и Архип. Взяли ещё десяток казаков на всякий случай — так как, не знали что нас ждёт.

Прииск встретил нас тишиной и запустением.

Ворота были распахнуты настежь, висели на одной петле. Частокол местами обвалился, брёвна лежали в грязи, гниющие и покрытые мхом.

Во дворе — никого. Абсолютная тишина, нарушаемая только карканьем ворон и шорохом ветра в ветвях.

— Как будто мёртвое место, — пробормотал Игнат, оглядываясь. — Как чума прошла.

Савельев спешился, подошёл к ближайшему бараку, толкнул дверь ногой. Та со скрипом отворилась. Внутри — разгром, грязь, сломанные лавки, остатки соломенных тюфяков, разбросанная одежда, пустые горшки.

Я невольно поморщился. Если мой лагерь напоминал крепость или военное поселение, то владения Рябова были похожи на гниющий нарыв.

Везде воняло нечистотами, тухлой водой и безысходностью.

Люди… Это было самое тяжёлое зрелище.

Когда мы въехали внутрь, работа на реке встала. Десятка три мужиков в лохмотьях, больше похожих на тени, чем на людей, сбились в кучу у промывочных лотков. В их глазах не было интереса — только животный страх. Они ждали нового барина. Нового кнута.

Я спешился, бросил поводья казаку. Сапоги чавкнули в жирной, перемешанной с навозом грязи.

— Кто старший? — спросил я громко, но спокойно.

Толпа зашевелилась. Вперёд вытолкнули мужика с перебитым носом и бегающими глазками. Приказчик. Одет он был получше остальных — в сапогах, хоть и грязных, и в целом армяке. В руке он судорожно сжимал ремённую плеть.

— Я… это… Ерофей я, — просипел он, кланяясь и ломая шапку. — Смотрим за порядком, ваше благородие. Всё как Гаврила Никитич велели. Добычу сдаём, лодырей наказываем…

Я посмотрел на плеть в его руке. Потом на людей. Худые, измождённые лица, следы побоев, язвы на ногах от постоянной сырости.

— Плеть брось, — сказал я тихо.

Ерофей замер, не понимая.

— Чего?..

— Плеть брось, говорю. В грязь.

Игнат шагнул вперёд, положив руку на рукоять револьвера. Ерофей побледнел, пальцы разжались, и плеть шлёпнулась в жижу.

— Ты уволен, — сказал я. — Собирай свои пожитки и уматывай отсюда. Чтобы духу твоего здесь не было. И молись, чтобы я не проверил кассу прямо сейчас, иначе пойдёшь под суд вслед за своим хозяином.

Приказчик сглотнул, попятился, потом развернулся и, спотыкаясь, побежал к землянке, где, видимо, была контора.

— Савельев, поручи своим, чтоб проследили, чтоб лишнего с собой не прихватил.

Я повернулся к рабочим. Они смотрели на меня с недоверием, боясь даже вздохнуть.

— Меня зовут Андрей Петрович Воронов, — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но без угрозы. — Теперь этот прииск принадлежит мне. Купец Рябов арестован и сюда больше не вернётся.

По толпе прошел шелест. Кто-то перекрестился.

— Я не буду обещать вам золотых гор, — продолжил я. — Но я обещаю вот что. С сегодняшнего дня здесь действуют мои правила. Первое: кормить вас будут три раза в день. Горячим. За счёт артели. Второе: жить в этих норах вы не будете. Построим нормальные бараки. Третье: плетей больше нет. Кто будет воровать или пить — выгоню. Кто будет работать честно — получит долю. Не подачку, а долю.

Один из рабочих, старик с седой, свалявшейся бородой, шагнул вперёд.

— А платить-то чем будете, барин? Гаврила Никитич токмо обещаниями кормил, да в лавке своей в долг записывал… Мы тут все ему должны, почитай, до гробовой доски.

— Долги Рябову аннулируются, — отрезал я. — Это я беру на себя. А платить буду серебром и золотом. По весу добытого.

— Игнат, — скомандовал я. — Распорядись насчёт кухни. Пусть привезут котлы и провизию с поселка. Если нужно, пусть в «Медвежьем углу» закажут еду на первое время. Савельев, отправь кого-то из казаков с кем-то из местных, чтоб проконтролировал. Игнат, выдели деньги на провизию и инвентарь. Прямо сейчас. Люди голодные работать не могут.

Это был первый шаг. Самый важный. Накормить. Показать, что власть сменилась не на словах, а на деле.

Осмотр самого производства поверг меня в уныние. Рябов был хищником, но глупым хищником. Они брали только самое богатое, «сливки», варварски раскапывая жилу и заваливая пустой породой перспективные участки. Инструмент был дрянной — лопаты тупые, кайла стёртые. Промывочные шлюзы — дырявые, через щели уходило, наверное, треть золота.

— Архип, — позвал я кузнеца. — Видишь это безобразие?

Архип сплюнул, глядя на кривой, сбитый из гнилых досок желоб.

— Вижу, Андрей Петрович. Руки бы оторвать тому, кто это строил. Тут же песок мимо идёт, как вода сквозь решето.

— Сколько времени нужно, чтобы поставить здесь нашу бутару?

— Если лес подвезут или тут валить будут и помощников дадите… Дня три-четыре. Механизм я в лагере соберу, сюда привезём готовый.

— Действуй. Тут нужно установить две бутары. Нижние шурфы затоплены, а там, я чую, самое золото лежит. Рябов его просто достать не мог, ума не хватило воду откачать.

Я ходил по территории, и в голове уже складывался план. Это была не просто покупка земли. Это была экспансия. Мы не просто захватили территорию врага — мы принесём сюда цивилизацию. Мою цивилизацию.

К вечеру на прииск прибыл первый обоз с нашего основного лагеря. Привезли хлеб, крупу, солонину.

Когда рабочие, впервые за месяцы, получили по полной миске густой каши с мясом, я увидел, как меняются их взгляды. Страх уходил. Появлялась надежда. И преданность. Та самая преданность, которую нельзя выбить кнутом, но можно купить справедливостью.

Я сидел у костра, глядя на карту, разложенную на коленях. Теперь мои владения простирались на десятки вёрст. Три новых прииска. Сотни новых рабочих. Огромные запасы нетронутого золота, которые Рябов не сумел взять.

— Не жмёт корона-то, Андрей Петрович? — тихо спросил Игнат, подсаживаясь рядом и протягивая кружку чая.

— Не корона это, Игнат, — ответил я, обводя карандашом границы новых участков. — Это хомут. Тяжёлый, железный хомут. Теперь за всех этих людей отвечать нам. Рябов их морил голодом, а мы должны дать им жизнь.

— Справимся, — уверенно сказал он. — Ты же видел, как они на кашу смотрели. За тобой теперь в огонь пойдут.

— В огонь не надо, — усмехнулся я. — Пусть в забой идут. Золото само себя не намоет.

Следующие две недели были похожи на вихрь. Я разрывался между «Лисьим хвостом», новыми приисками, городом и дорогой между ними.

На «Лисьем хвосте» оставил Елизара и Волка командовать, они знали дело и могли держать всё под контролем в моё отсутствие. Игната и Савельева отправил восстанавливать первый прииск на Вишере — самый перспективный из всех.

Степан курировал бумажную работу и найм людей. Архип мотался между приисками, чиня оборудование, восстанавливая механизмы, обучая новых кузнецов.

Люди потянулись. Медленно, осторожно, но потянулись. Сначала по одному-двое, потом группами, потом целыми семьями. Крестьяне из окрестных деревень, бывшие рабочие разорившихся приисков, беглые солдаты, искавшие честного заработка, даже несколько бывших людей Рябова, которые раскаялись и просились обратно.

Я вместе с Игнатом отбирали каждого. Смотрели в глаза, задавали вопросы, проверяли руки — рабочие они или нет, слушали, как говорят, ловили ложь. Пропускали тех, кто казался нам честным и готовым работать. Отсеивали пьяниц, воров, тех, кто искал лёгкой наживы.

— Почему хочешь работать у меня? — спрашивал я.

— Слышал, что вы платите… честно, барин, — отвечали мне. — И не бьёте. И кормите досыта.

— Правда. Но и спрос будет жёсткий. Работать придётся много. Если схалявишь — накажу, если украдёшь — выгоню без расчёта. Идёт?

— Идёт, барин. Мы готовы работать. Только дайте шанс.

Я давал шансы. Много шансов. Потому что понимал: эти люди — такие же, как я когда-то. Попали в дерьмовую ситуацию не по своей вине, пытаются выжить, ищут хоть какую-то справедливость в этом жестоком мире.