Мы гнали лошадей без пощады. Тайга мелькала по сторонам зеленым туннелем, ветви хлестали по лицу, но я не чувствовал боли. В голове стучало только одно: «Успеть. Живым застать».

Михей. Чёрт возьми, Михей! Из всех людей — почему он? Молчаливый, надёжный. Один из первых, кто пришёл ко мне тогда, на самой заре, когда я ещё только начинал строить это всё. Он не задавал лишних вопросов, не жаловался, не выпендривался. Просто работал. День за днём, камень за камнем, золотник за золотником.

Игнат скакал рядом, пригнувшись к гриве. Его лицо было непроницаемым, но я видел, как сжаты его челюсти. Он тоже помнил Михея с самого начала.

— Далеко ещё⁈ — крикнул я, перекрывая свист ветра.

— Версты три! — отозвался Игнат, указывая кнутом вперёд. — Вон, дым уже видать!

Действительно, между деревьями проглядывал столб дыма — кухня на прииске. «Виширский». Один из крупнейших. Михей руководил там уже третий месяц, и по всем отчётам — блестяще. Добыча шла, люди не бунтовали, механизмы работали. А теперь…

Мы влетели на территорию прииска на всём скаку. Лошади, покрытые пеной, едва держались на ногах. Я соскочил с седла, не дожидаясь остановки, чуть не упав, но удержался.

— Где он⁈ — рявкнул я на первого попавшегося мужика.

— В… в конторе, Андрей Петрович! — заикаясь, ответил тот, показывая дрожащей рукой на большой сруб в центре. — Там его положили…

Я побежал, не слушая остального. Игнат кинул поводья какому-то парню, чтоб тот выгулял лошадей после скачки и помчался следом за мной.

Дверь конторы была распахнута настежь. Внутри пахло кровью, потом и страхом. На широкой лавке, укрытый чьим-то тулупом, лежал Михей.

Я замер на пороге, хватая ртом воздух.

Лицо его было белое как мел, губы синие, глаза закрыты. Правая рука лежала под неестественным углом — даже не глядя близко, было видно, что сломана. Бок… Господи, бок был залит кровью. Тулуп, которым его укрыли, промок насквозь, тёмные пятна расползались по ткани.

Рядом с ним стояла женщина — лет тридцати пяти, может, сорока, в простом крестьянском платье и платке, туго повязанном на голове. Лицо строгое, усталое, но руки — руки работали без суеты. Она держала над Михеем таз с водой, в которой плавали окровавленные тряпки.

— Жив? — выдохнул я, подходя.

Женщина вздрогнула, обернулась. Глаза тёмные, настороженные.

— Жив, барин, — ответила она тихо, но твёрдо. — Пока жив. Но долго ли… — она покачала головой. — Кровь не останавливается. Я что могла — сделала. Но я не лекарь.

Я сбросил сумку на стол, закатывая рукава.

— Отойди. Дай место.

Она молча отступила, но не ушла. Стояла рядом, наблюдая.

Я наклонился над Михеем. Пульс — слабый, но есть. Дыхание поверхностное, прерывистое. Лицо холодное, влажное от пота. Классический болевой шок.

— Михей, — позвал я, похлопывая его по щеке. — Михей, слышишь меня?

Веки дрогнули. Глаза приоткрылись — мутные, блуждающие.

— Ан…дрей… Петро…вич… — прошептал он, едва слышно.

— Я здесь. Сейчас всё будет хорошо. Потерпи.

Он попытался кивнуть, но застонал от боли и снова закрыл глаза.

Я быстро осмотрел руку. Открытый перелом локтевой кости. Кость торчала сквозь разорванную кожу, белая, в крови и грязи. Вокруг уже начинала наливаться гематома — чёрная, багровая.

— Чёрт, — выругался я сквозь зубы.

Потом перешёл к боку. Аккуратно отвёл тулуп. Там было ещё хуже. Рваные раны — глубокие, неровные, словно кто-то провёл по телу зазубренным ножом. Мягкие ткани изодраны, кровь сочилась.

— Что случилось? — спросил я, не отрывая взгляда от ран. — Как его так?

Женщина молчала. Я повернул голову, глядя на неё.

— Говори. Мне нужно знать, чем его ранило. Нужно понимать насколько всё серьезно.

Она сглотнула.

— Его… машина та, что воду качает… Он мальчонку спасал. Тот споткнулся у самого механизма, чуть в цепь не попал. Михей его оттолкнул, а сам… сам на камне поскользнулся и упал боком прямо на цепь. Его зацепило, стало заматывать… Мужики успели ремень перерубить, иначе…

Она не договорила. Не нужно было.

Я закрыл глаза, медленно выдыхая. Моя машина. Моё изобретение. Чуть не убило человека.

— Игнат! — крикнул я через плечо.

Он стоял у двери, бледный.

— Да, командир.

— Узнай всё в деталях. Кто видел, как это случилось. Кто рубил ремень. Кто мальчишка этот. Всё. Потом доложишь. А сейчас — вон отсюда. Мне нужно место и тишина.

Игнат кивнул и вышел, тихо прикрыв дверь.

Я повернулся к женщине.

— Как тебя зовут?

— Евфросиния, — ответила она. — Но все Фросей зовут.

— Хорошо, Фрося. Ты хорошо держишься. Это важно. Сейчас мне нужна твоя помощь. Можешь?

Она выпрямилась, кивнув.

— Могу, барин.

— Не барин я. Зови Андреем Петровичем.

Она удивлённо моргнула, но снова кивнула.

— Слушаю, Андрей Петрович.

— Вот и отлично. Первое — нужна горячая вода. Много. Кипяток. И чистые тряпки. Самые чистые, какие найдёшь. Если нет чистых — вари. Кипяти минут десять. Понятно?

— Понятно.

— Второе — нужна водка. Или спирт, если есть. Чем крепче, тем лучше.

— Водка есть, — кивнула она. — Для лекарства берегли.

— Неси всё сюда. Живо. И ещё — нужна игла. Крепкая. И нитки. Лучше шёлковые, но если нет — любые, только чистые.

Фрося на мгновение замерла, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

— Вы… шить его будете?

— Буду, — коротко ответил я. — А теперь беги. Времени нет.

Она метнулась к двери, но на пороге обернулась.

— Он… он выживет?

Я посмотрел на неё, потом на Михея.

— Не знаю, Фрося. Но я сделаю всё, что в моих силах.

Она кивнула и исчезла.

Я остался один с Михеем. Развязал сумку, достал всё, что было: бинты, какие-то травы, которые Елизар давал («от воспаления», говорил), пузырёк с йодом (на самом деле настой дубовой коры на спирту), нож — острый, чистый.

Руки тряслись. Я зажал их в кулаки, заставляя успокоиться. «Не время. Не сейчас. Он рассчитывает на тебя. Все рассчитывают».

Фрося вернулась быстро. Принесла чугунный котелок с кипятком, несколько льняных тряпок — белых, явно специально прокипячённых, и бутыль с водкой.

— Вот, — выдохнула она, ставя всё на стол. — Игла тоже. — Она протянула толстую иглу, обмотанную нитками.

— Молодец, — кивнул я. — Теперь садись вот сюда, рядом. Я буду говорить — ты делай. Руки дрожать не должны. Можешь?

— Могу, — твёрдо сказала она.

Я начал с руки. Открытый перелом — это всегда риск инфекции. Нужно промыть, обработать, вправить кость, зафиксировать.

Я полил водкой себе на руки, растирая до локтей. Фрося смотрела с недоумением.

— Чтобы заразу не занести, — коротко пояснил я. — Ты тоже. Лей на руки, три.

Она послушно полила себе на ладони, повторяя мои движения, поморщившись от запаха.

Я взял нож, раскалил лезвие над свечой, потом окунул в водку. Потом осторожно начал расширять рану вокруг кости. Михей застонал, задёргался.

— Держи его! — бросил я Фросе. — За плечи. Крепче!

Она навалилась на Михея, прижимая его к лавке. Он дёргался, стонал, но она держала.

Я промывал рану водкой, вымывая грязь, осколки кости, обрывки ткани. Пальцами, осторожно, нащупывал края перелома. Кость была сломана чисто, без расщепления. Это хорошо.

— Сейчас будет больно, — предупредил я, хотя Михей вряд ли слышал.

Взялся за предплечье и плечо. Прощупал кость, вправил так, чтоб та встала на место. Хруст. Михей взвыл, выгнулся дугой, но я держал.

— Тряпку! Чистую! — бросил я Фросе.

Она сунула мне льняную тряпку. Я обмотал руку, туго, фиксируя кость. Потом взял две дощечки, которые заранее попросил принести, и приложил с двух сторон.

— Держи, — скомандовал я.

Фрося прижала дощечки. Я обматывал руку тканью, туго, слой за слоем. Михей стонал, но уже тише. Шок брал своё.

Рука зафиксирована. Теперь бок.

Я снял с Михея окровавленную рубаху, разорвав её. Раны оказались ещё страшнее, чем я думал. Три глубоких пореза — один вдоль рёбер, два поперёк. Мягкие ткани разорваны, видны мышцы. Кровь всё ещё шла.