Вот наезжает на них погоня.

— Эй, батюшка! Не проходил ли мимо пастух с овечкою?

— Нет, люди добрые. Сорок лет я в этой часовенке служу. Ни одна птица мимо не пролетывала, ни один зверь не прорыскивал.

Повернула погоня назад.

— Царь-государь! Не нашли мы пастуха с овечкою. Только в пути и видели, что часовню да дьячка старого.

Пуще прежнего разгневался морской царь.

— Эх вы, малоумные! Вам бы часовню разломать да сюда привезти, а дьячок бы и сам пришел.

Снарядился он, вскочил на коня и поскакал вдогон за Иваном с Василисою Премудрою.

А те уж далеко уехали. Почитай, вся дорога позади лежит.

Вот опять говорит Василиса Премудрая:

— Муж дорогой! Припади к земле, не слыхать ли погони?

Слез Иван с коня, припал ухом к сырой земле и говорит:

— Дрожит земля от топота конского.

— Это сам царь морской скачет, — говорит Василиса Премудрая, и сделалась речкою. Коней оборотила речной травой, а Ивана — окунем.

Прискакал морской царь. Поглядел и с одного взгляда узнал, что за речка течет, что за окунь в воде плещется.

Усмехнулся он и говорит:

— Коли так, будь же ты речкою ровно три года. Летом пересыхай, зимой замерзай, по весне — разливайся.

Повернул коня и поскакал обратно в свое подводное царство.

Заплакала речка, зажурчала:

— Муж мой любимый, надо нам расстаться. Ступай ты домой, да смотри — никого не целуй, кроме отца с матерью. Коли поцелуешь, забудешь меня.

Пошел Иван домой, хоть и дому не рад.

Поцеловался с отцом, с матерью, а больше ни с кем — ни с кумом, ни с кумою, ни с братом, ни с сестрою. Живет, ни на кого не глядит.

Вот и год прошел, и два, и третий к концу подходит.

Лег как-то раз Иванушка спать, а горницу позабыл запереть. Зашла в горницу сестра его младшая, увидела, что он спит, наклонилась и поцеловала тихохонько.

Проснулся Иван — ничего не помнит. Все забыл. Забыл и Василису Премудрую, словно в мыслях и не бывала.

А через месяц просватали Ивана и начали свадьбу готовить.

Вот в субботу, как стали пироги печь, пошла одна девка по воду. Наклонилась к речке — воды зачерпнуть, да так и обмерла. Глядит на нее снизу — глаза в глаза — де́вица-красавица.

Побежала девка домой, рассказала встречному-поперечному про такое чудо.

Пошли все на реку, да только никого не нашли. И речка пропала — не то под землю ушла, не то высохла.

А как вернулись домой — видят: стоит девица-красавица.

— Я, — говорит, — помогать вам пришла. Свадебные пироги печь буду.

Замесила тесто круто, слепила двух голубков и посадила в печь.

— Угадайте-ка, хозяева, что с этими голубками будет?

— А что будет? Съедим их — и все тут.

— Нет, не угадали.

Открыла девица печь, и вылетели оттуда голубь с голубкою. Сели на оконце и заворковали. Говорит голубка голубю:

— Что ж ты — забыл, как была я овечкою, а ты пастухом?

— Забыл, забыл.

— Что ж ты — забыл, как была я часовнею, а ты дьячком?

— Забыл, забыл.

— Что ж ты — забыл, как была я речкою, а ты окуньком?

— Забыл, забыл.

— Коротка же у тебя память, голубок, да вот так же забыл и Василису мил дружок.

Услыхал эти слова Иванушка и все припомнил. Взял он Василису Премудрую за руки белые и говорит отцу с матерью:

— Вот, дорогие родители, жена моя верная. А другой мне не надобно.

— Ну, коли есть у тебя жена, так и живи с ней.

Новую невесту одарили и домой отпустили. А Иван, сын охотницкий, с Василисою Премудрою стали жить, поживать, добра наживать, лиха избывать.

Жили на деревне два брата — одного отца сыны, одной матери — отрада.

Были мальцами — дружили, были юнцами — дружили, а как выросли да оженились, тут и пошло дело врозь.

Старший-то взял жену бедную, а младший богатую.

Вот и стали жены ссориться да вздорить.

Большуха говорит: «Мой-то в дому старшой, так, значит, и верх мой. Я по ем главная».

А меньшуха — наперекор ей: «Нет! Мой верх. Наш тятенька на селе первый человек. Моя окрута в три сундука не лезет, а твоей окрутки и на коробочек не станет!»

Да так с утра до вечера и с вечера до утра.

Глядели-глядели на них братья и порешили разойтись от греха.

Разделили они отцовское добро и зажили каждый своим домом.

Поровну разделились, а доля им неровная выпала.

У старшего брата что ни год дети рожаются, а хозяйство все плоше да хуже идет. До того дошло, что совсем разорился. В дому пусто, в клети пусто, а мошна — пустей пустого и легче ветру. Только на сердце тяжело.

Пока хлеб да деньги были — на детей глядя радовался, а как обеднял — и детям не рад.

А у меньшо́го брата всей семьи — сам да хозяйка, и добра девать некуда. Сундуки набиты, клети полны, анбары ломятся.

Вот и надумал старшо́й брат сходить к меньшо́му — поклониться.

Сходил, поклонился.

— Так и так, — говорит, — помоги в бедности.

А тот не слушает.

— Живи, как сам знаешь. Этого и от веку не бывало, чтобы меньшой старшому хозяйство справлял.

Делать нечего. Ушел бедный брат, а немного погодя опять приходит.

— Одолжи, — просит, — хоть лошадей на один денек, пахать не на чем.

Богатый рукой махнул.

— Ладно уж, — говорит. — Сходи на поле, возьми на один день. Да смотри — не спорть!

Пошел бедный на поле. Смотрит: какие-то люди на братниных лошадях землю пашут.

Он к ним.

— Стой! — кричит. — Сказывайте, что вы за люди?

— А ты что за спрос?

— А то, что это моего брата лошади!

Тут один человек — постарше, придержал лошадь и отзывается:

— Нам ли не знать? Оттого и лошадки-то евонные, что мы на них пашем. Я ведь кто? Я твоего брата Счастье. Он пьет, гуляет, ничего не знает, а мы на него работаем — и днем, и ночью, и в буден день, и в праздник.

— Ишь ты! А куда ж мое-то Счастье подевалось? Век живу, а в глаза его не видал.

— А твое Счастье во, под кустом лежит, ночью спит, а днем досыпает.

«Ладно, — думает мужик, — доберусь я до тебя!»

Пошел он, вырезал большую палку, подкрался к своему Счастью и вытянул его по боку изо всей силушки.

Проснулось Счастье, потерло бок и спрашивает:

— Ты чего дерешься?

— А ты чего спишь? Еще и не так прибью, ленивое! Люди добрые землю пашут, а оно — знай себе — под кустом валяется.

— А ты, небось, хочешь, чтобы я на тебя да на твою семью пахало? И не думай!

— Что ж? Так и будешь от веку до веку лежать-полеживать? Ведь эдак мне с голоду помирать придется.

— Зачем помирать. Коли хочешь, чтобы я тебе помочь делало, брось крестьянство да ступай в город. А то я к деревенской работе непривычное: я — Счастье городское, торговое, хитрое.

— Да что ж ты мне в городе начинать прикажешь?

— Сказано тебе — торгуй!

— Торгуй! Было бы на что! Мне есть нечего, а не то что в торг пускаться.

— Эвона! Сними со своей бабы старый сарафан да продай. Вот те и начало! На те деньги купи новый сарафан, и тот продай. А уж я стану тебе помогать: ни на шаг прочь не отойду.

— Ну, ладно, так и сделаю. Только ты смотри — не обмани.

— Ты-то не струсь. А я не обману.

С тем и разошлись.

А поутру говорит бедный брат своей хозяйке:

— Ну, жена, собирайся, — поедем в город.

— Это зачем?

— В мещане приписаться хочу.

— С ума, что ли, спятил? Детей кормить нечем, а он в город норовит!

— Не твое дело! Укладывай имение, забирай детишек и пойдем.

Собрались. Помолились и стали наглухо избушку заколачивать.

Вдруг слышат: плачет кто-то в избе на голос, охает, причитает.

Хозяин говорит:

— Это еще кто там?

А из-за двери отвечает:

— Кто же как не я: Горе ваше!

— Что ж ты плачешь, Горе?

— А как же? Сам уезжаешь, а меня, Горе горькое, здесь покидаешь!