Она — стучаться, проситься, молиться. А он и не слушает.

Так и ходил полных три года. Смерть — при ём, а сами — живём!

Отходил, относил, приходит к богу в рай.

Спрашивает у него господь:

— А где же у тебя Смерть, служивый?

— При мне, господи.

Вынул табакерку, подает. А уж она там чуть пишшит…

Изумился господь.

— Вот так да! Попалась в крепкие руки! Это, видать, не то, что стариков да младенцев морить. Ну, ступай на землю, подкормись малость — там у меня нынче воспа. А ты, солдат, иди, куды хошь. Нельзя мне тебя у райских ворот держать: своеволен ты, брат.

Пошел солдат к себе на деревню, пожил малость, и скучно ему стало. И стар-то он, и спину-то у него ломит, и ноги-то гудут, а ходить за ним некому. Один, как перст. Да перстов-то, небось, десять, а он и вправду один.

Вот и взмолился он к богу-то:

— Господи! Хоть бы ты мне Смерть поскорей послал.

Услышал господь молитву, посылает к нему старуху:

— Ступай, умори своего солдата!

А она нипочем не идет.

— Нанюхалась я, — говорит, — солдатского табаку жуковского. Будет с меня.

— Да ты чего боишься, старая? Сам ведь зовет.

— А ежели с умыслом?

— Какой уж тут умысел! Он чуть живой — сама погляди.

Поглядела она, видит — правда. Взяла косу, пошла. Кралась, кралась, шаг шагнет, два назад отойдет, совсем истомила солдата.

Наконец осмелилась, взмахнула косой, и подкосились у него ноги. Помер.

Помер и сейчас является на тот свет. И пекло перед им открыто, да и рай не на замке.

— Ну, говори, солдат, куда тебя определить? В рай, небось?

А уж ему не в первый раз.

— Как тут у вас, — говорит, — все по-прежнему?

— По-прежнему.

— Стало быть — ни вина, ни табаку?

— Ни вина, ни табаку. Боже упаси!

— Ну так уж не прогневайтесь, этот мне рай — не рай! Как тут у вас в пекло пройтись?

— А вон — налево.

Пошел он налево.

— Вино держите?

— Пей, сколько душа просит.

— Вот где мое место! А табак?

— Хоть нюхай, хоть кури — отказу нет.

— Вот где мое место!

Поворотился он тут по-солдатски, похозяйничал.

— Тут вот, — говорит, — в этом углу койку мне становите. А сундучок вон туды! Да чур у меня! Не галдеть, не шуметь, не безобразничать! Я человек отставной, престарелый! Слушайте меня — я худому не научу.

И стал он их кажный день уму-разуму научать.

И то ему не в лад, и другое невпопад. Топят не жарко, метут не чисто.

Тесно стало от него чертям.

— Как бы, — говорят, — избавиться нам от этого старика, чтобы назад не воротился?

Думали, думали, ничего не придумали. Да на ихнее счастье кипел у них в котле барабанщик один. Тоже военный человек — с хитростью.

Послушал он ихние разговоры и вызывается.

— Я, — говорит, — его отсюда выведу. Только уговор лучше денег — сам с ним уйду.

Обрадовались черти.

— Уходи, сделай милость! Да уведи с собой подлеца!

Вот ночью улегся старый солдат на боковую, а барабанщик вышел за ворота с барабаном, да и ударил в обе палки.

— В поход! В поход! В поход!

Тут солдата и прохватило.

— Что вы, такие-сякие, не бу́дите человека? В поход надо, а они словно глухие!..

Сгреб всю свою амуничку и вон из пекла!

А черти-то рады. Заперли ворота да всем табором сызнутри и навалились.

— Ужо попробуй — попади назад!

Жил да был на флоте матрос Пронька. Справный был матросик — дело разумел, от работы не отлынивал, может, три раза круг света обошел… Это подумать надо: круг света! Сказать-то легко, а ходить — далеко!

Ну, на море служить, известно, — не лапти плесть. Что ни говори — не по суху люди ходят: нынче штиль, завтра шквал, коли сдрейфил — так пропал. Да он, Пронька-то, не таковский был, — заправский морячок! Куда хошь, туда его и ставь, нигде не подведет.

Всем хорош парень, одна только беда: по морю ходил, а воды не любил. Любил водку. И до того он ее обожал, что и трезвый не бывал, а пьяный завсегда.

Чарка ему — на один глоток, а ендову в два счета осушал. «Раз!» — скажет — полпуста. «Два» — скажет — пусто!

Уж его и корили, и бранили — и добром, и линьком! Ничего не берет.

Ты ему: «Так и так, Пронька, гляди, башку пропьешь!» А он тебе: «Пей да дело разумей! Пьян да умен — два угодья в нем. Пьяница проспится, дурак — никогда!»

Что тут скажешь? Плюнешь, да и пойдешь с им вместе водку пить.

И начальство-то ему выговаривало, и боцман сильно жучил — все одно: осталось без последствий. Пьяница — так пьяница и есть.

Вот как-то раз, в великом посту, приступил к ему батюшка, корабельный поп.

— Пронька, бога ты не боишься. Смерть-от не за горами ходит, — под ногами кипит. Не ровен час — во хмелю помрешь. Ну, что ты тогда богу ответишь, как пьяный-то предстанешь на страшный суд?

А Проньке это не в загвоздку.

— Э, батюшка! Сами знаете: что у трезвого на уме, то у пьяного языке. Стало быть, всю правду господу и скажу. А он, правдолюбец, лжу-то наказует, а правду — не, правду жалует.

Махнул рукой поп, отпустил ему грехи.

А невдолге после того сильно выпил Пронька. То ли именины были у кого, то ли не было именин, а только напился он до положения риз. Полез пьяненький на мачту, да и свалился оттуда прямо в воду… Свалился и потоп. Не зря, стало быть, покойник воду-то недолюбливал. Было ему такое предчувствие.

Ну, вот, по сказанному, как по писаному, явился он на тот свет пьяны́м-пьянешенек и не знает, куды идти.

А уж там, дело известное, и для трезвого-то потемки, так пьяному — просто беда…

Постоял он в сторонке, поглядел туды-сюды, направо, налево… Мало-маленько понял.

Так и есть! Ранжировка идет, перекличка: кого — куды. Этого — одесную, этого — ошую. Матросов-горемык все больше в рай берут. Оно и понятно: уж коли за матросское житье в рай не брать, то за какое и брать? Служба настоящая! Тяни, тяни, да и отдай. Отдал — опять тяни. А не дотянешь — бьют, и перетянешь — бьют.

Так неужто и в рай после того не попасть?

Ну, с Пронькой, одначе, сумненье вышло. Как есть он справный матрос — ему в рай полагается. Как есть он горький пьяница — ему в ад!

Он стоит, не знает, куды подаваться.

Справа кричат: «Прохор!»

А слева — «Пронька-а!»

Он на Проньку-то и пошел. А это его черти кликали. Святые-то по-святому и зовут — Прохор.

Вот и вышло — угодил он, вместо раю, в самое пекло. В ад кромешный. Смеются ему черти.

— Что, брат, попался?

А он человек привычный, ему не особо страшно.

— Что ж? — говорит. — Видали мы… Вроде — кочегарка, да не так жарко. — И давай уголья шуровать. Такой пар поднял, ажно черти вспотели.

— Ты, — говорят, — Проша, полегче. В грудях спирает.

А он:

— Ничего! Промок я, дак посушусь, погреюсь.

Ну, а в раю-то, на вечерней-то поверке, и хватились: одной души будто недостает.

Куда девалась душа? Черти в ад увели. Да не то что увели, хуже дело было: сама, говорят, пошла.

Насупил брови апостол Петр.

— Непорядок, — говорит. — Надо душу вызволять. Слетай-ка ты, архангел Гавриил, скажи — зовут-де в кущи райские.

Прилетел архангел Гавриил. Стучит в железные ворота.

— Выходи, Прохор-страстотерпец! Жду тебя в садах райских.

А Проньке-то и невдомек, что за Прохор-страстотерпец? И в церкви-то про такого не читано, и от дедов не слыхано… Так и не отозвался архангелу Гавриилу. Ни с чем улетел архангел.

Изумился апостол Петр.

— От веку, — говорит, — эдакого не бывало, чтобы человечья душа после смертушки божьему соизволению перечила. На то ей земная жизнь дадена. А здесь, куды назначают, туды и ступай. В рай — так в рай, в пекло — так в пекло. А путать не моги. Слетай-ка ты за ним, Михаил-архистратиг. Он матрос, военная душа, а ты божьему воинству командир. Тебя он послушает.