Живало-бывало, были на деревне старик Федосей да старуха Федосья.
Ладно жили: чем попадя друг дружку били. Она его — ухватом, а он ее — лопатой, она его — скалкой, а он ее — палкой.
У мужика-то рука, известно, покрепчае. Бил он свою старуху, бил да и добил. Кончилась старушка, померла.
Ну, стало старику очень жалко. Он и думает:
«Жили по-хорошему, как люди. Надо бы и похоронить по-хорошему».
Собрался, пошел плачеи искать. Идет, а навстречу ему медведь.
— Что, Михайло Иваныч, умеешь ли плакать?
— Дело простое!
— А ну, поплачь!
Заревел медведь:
Была у старика стару-уха.
Она его — по лбу, он ее — в ухо.
Она его — в зубы, а он — за волосья, —
Вот и померла старуха Федосья.
— Не умеешь ты! — говорит старик. — Не надобно мне такого плачу.
И дальше пошел.
Видит: идет навстречу волчище — длиннохвостище.
— Что, Левон Степаныч, умеешь ли плакать?
— На это нас взять! Не только что плакать, выть умею.
— А ну, повой!
Волк и завыл:
Ох, ты, горькая моя стару-у-ушечка,
Праведная твоя буди душечка!
Уж не будешь ты терпеть
На том свете му-у-ук,
Не сама ты померла,
От лопаты полегла,
От дедовых ру-у-ук!
Не понравилось старику. «Воёт, воёт, а что воёт, и сам не поймёт». И дальше пошел.
Видит: бежит навстречу лисанька-лиса.
— Все ли поздорову, старичок? Как живется-можется, родименький? Куды пошел?
— Да вот старушка у меня померла, Лисавета Лаврентьевна. Иду плачеи искать.
— Возьми-ка меня!
— А плакать-то умеешь ли? Уж мне тут наплакано!
— Наперед не хвалюсь. Сам посуди!
Села лисичка посередь дороги. Ушки подняла, хвостом помела, сама завела:
Как была у старика старушка,
Уж такая-то умная-разумная,
Беломоюшка, тонкопряльюшка,
Всему дому хозяюшка.
Утречком ранешенько вставала.
По три веретенца на день пряла,
Щи да кашу варила,
Старика кормила да поила.
Уж и на кого ты, хозяюшка,
Уж и на кого ты, голубушка,
Старичка своего спокинула?
Он ли тебя, старушка, не любил,
Он ли тебя, старушка, не жалел?..
— Вот это, — говорит старик, — плач так плач. Всякого слеза прошибет. Ступай со мной, лисанька. Ты поминальный стол накрывай, в дому хозяйничай, а я гробок строить пойду. И помянем старушку, как водится, и поплачем, и схороним — все по-хорошему, честь по чести…
Пустил он лиску в избу, а сам к своему делу пошел. Молотком стучит, гробок мастерит да всё припевает:
Уж такая-то была беломоюшка,
Уж такая-то была тонкопряльюшка…
Построил гробок, воротился к своему порогу. Слышит: тихо в избушке.
«Видать, притомилась моя плачея. Пересохло горлышко-то!..»
Отворил он дверь — смотрит: пусто в избе, хоть шаром покати. Ни припасу, ни запасу.
Без него плачея поминки справила, никому крошки не оставила. А сама в лес убралась.
Вот те и проводили старушку: на помин житья — медова кутья!
Собака и волк
Жил мужик с женкою. Жили ни богато, ни бедно, а посредственно.
У них была собака, только они ее плохо кормили.
Что пса кормить? Коня досыта накормишь, он два воза, как один, увезет. Коровушку досыта накормишь — она два ведра молока против одного даст. А пса досыта накормишь, он уснет и вора во двор пустит.
Так-то и ходила собака с пустым брюхом.
Вот настало жнитво. Собрались хозяева на поле — жать, и взяли с собой маленького в зыбочке. И собака за ними на поле прибежала. Поставили они зыбку на своей полоске и пошли работать.
Тут, ниоткуда взявши, волк! Выскочил, пымал собаку и потащил. А собака-то и говорит волку:
— Ну, что ты меня тащишь? Только душу мою погубишь. Ведь меня хозяин не кормит, я худехонька!
Подумал волк и говорит:
— Слышь ты, собака, я тебя пущу, да мало что пущу, так сделаю, что хозяин тебя кормить станет. Придешь ли ко мне, как жирку нагуляешь? А? Говори правду! Коли не придешь, так я тебя сейчас съем.
— Да что ты, батюшка, как не прийти? Бегом прибегу, сам увидишь.
— Ну, ладно, поди уж ляг у зыбки. Я унесу ребенка, а ты беги за мной, догоняй! Я тебе младенца-то и отдам.
Волк пустил собаку и сразу — к зыбке. Выхватил оттуда ребеночка и побежал в лес. Отец с матерью испужались, гонятся за волком.
И собака тоже.
Волк дале и дале, убежал из глаз мужика, а собака гонится за ним да гонится. Вот за кустами остановился волк и отдал собаке ребеночка.
— Смотри же, — говорит, — не забывай!
Она говорит:
— Что ты! Не забуду!
Ухватила ребенка за пеленочки и отнесла к отцу с матерью.
Они видят: собака ребенка несет! Обрадовались, тут же собаке — каши!
И стали кормить ее лучше себя.
А волк подождал, подождал и, спустя немало времени, пошел к собаке.
Думает: «Ну, довольно разжирела. Можно и съесть».
Приходит, спрашивает:
— Что, собака, жирна ль ты теперь?
— Жирна.
А в тое время на деревне престол справляли. У мужика гостей — полон двор. Пьют, едят, песни поют.
Вот собака и говорит:
— Волк, а волк! Пойдем сперва в подызбицу, я тебя угощу.
Свела волка в подызбицу, а сама наверх. Гости там веселятся, а собака схватила со стола цельный бараний бок и понесла волку. Гости кричат:
— Гляди, гляди! Собака-то мясо унесла!
А хозяин говорит:
— Не трог! У меня собака, что хошь делай!
Собака опять вбегла и схватила пирог. Туда же, — волку. Потом опять вбегла и схватила штоф вина. Туда же, — волку.
И стали волк с собакой пить и есть.
Волк напился и говорит:
— Собака! Я запеснячу!
Собака говорит:
— Не песнячь, убьют!
А волк ей:
— Каку́ ты глупость говоришь: убьют! Ведь гости песнячат, да их не бьют же. Нет, я запеснячу.
Собака говорит:
— Эй, волк! Тебе сказано: не песнячь, убьют!
Волк говорит:
— Не слушаю. Запеснячу!
И запеснячил волк, а собака ему подтягивает.
Тут хозяева-гости услышали, прибежали в подызбицу и убили волка. А собаке жизнь еще лучше пошла.
Она и ребенка избавила и волка пымала.
Как лешой портному отставку выхлопотал
Было это не так давно — годов сто назад или немного поболе.
В то время жил в наших местах один портной. Ходил по деревням — шил крестьянскую одёжу.
Только работал он всё по ночам, а днем уберется в лес под сено и спит, потому что сильно боялся набора.
А тогда была солдатчина хватовщиной: кто ни попадется начальству, стар или молод, того и хватали. Заберут в солдаты и увезут с собой.
Раз он лег спать под сено у большой дороги. Ножницы — за опояской, аршин — в кармане.
Уснул крепко да сено все и распинал. Лежит на поле, а сам того и не чует.
