Я качнулся, пытаясь удержать равновесие, но рюкзак с камнями перевесил. Я полетел вниз, инстинктивно выставив руки вперёд.

Удар. Боль пронзила правую ладонь — острая, белая, ослепляющая.

— ААБЛЯЯЯ! — под аккомпанемент собственного крика я кубарем скатился по склону, пока не врезался в дерево у подножия.

Несколько секунд я лежал, ошеломлённый, пытаясь понять, что сломалось. Голова цела. Шея тоже. Ноги двигаются. Левая рука в порядке.

Правая…

Я поднял руку и чуть не вырубился от того, что увидел.

Ладонь была вывернута у основания и неслабо изрезана. Глубокий порез от основания большого пальца до запястья. Кровь текла, заливая пальцы, капала на землю. Края раны неровные, рваные.

— Сукасукасука, — забормотал я, зажимая рану левой рукой.

Боль накатывала волнами. Я сжал зубы так сильно, что челюсть заболела, но это не помогало. Хотелось выть. Хотелось блевать. Хотелось, чтобы всё это закончилось.

Но надо было действовать.

Сорвал полоску ткани с сумки, обмотал вокруг ладони, затянул зубами и левой рукой. Туго. Очень туго. Кровь продолжала сочиться, но уже не так сильно.

Надо было возвращаться в лагерь. Срочно.

Подъём обратно занял вечность. Я карабкался одной рукой, помогая ногами, раненую руку держал прижатой к груди. Каждое движение отзывалось пульсирующей болью.

Когда наконец выбрался наверх, меня трясло. Адреналин смешивался с болевым шоком, я едва соображал, куда иду.

Лагерь. Надо в лагерь. Там вода, там можно промыть рану, там…

Я не помню, как добрался. Не помню, как вправил вывих — но, видимо, от этого пришел в себя. Следующее чёткое воспоминание — я сижу у потухшего костра, пытаюсь размотать окровавленную тряпку дрожащими пальцами левой руки.

Повязка прилипла. Пришлось смочить водой, медленно отдирать, шипя от боли. Когда ткань наконец отошла, я увидел полную картину.

Порез был глубоким. Очень глубоким. Видны мышцы, сухожилия. Кровь всё ещё сочилась, хоть и медленнее.

— Надо зашивать, — прошептал я. — Или прижигать. Или… блять, я не знаю… обоссать там, чёт вроде слышал такое.

Системные знания молчали. Видимо, это выходило за рамки их компетенции.

У меня не было ни иглы, ни нитки. Прижигать? Раскалённым углём? Я видел в фильмах, как это делают. Выглядело больно. Очень больно.

Но инфекция будет больнее. И, подозреваю, смертельнее. Да и сдохнуть от потери крови — тоже тка себе удовольствие.

Я развёл огонь — благо, уже научился делать это относительно быстро. Положил в костёр толстую палку, ждал, пока конец раскалится докрасна.

Сидел, смотрел на пламя, и внутри нарастал страх. Холодный, липкий страх перед тем, что предстоит сделать.

— Соберись, тряпка, — сказал я сам себе. — Или сдохнешь. Выбирай.

Ну да, в мотивацию я никогда не умел…хотя сработало же.

Когда палка раскалилась достаточно, я вытащил её из огня, подержал над землёй, стряхивая пепел. Конец призрачно светился красным.

Я расположил раненую руку на плоском камне, ладонью вверх. Сделал глубокий вдох. Выдох.

— На счёт три, — прошептал я. — Раз… два…

Не досчитал до трёх. Просто ткнул раскалённым концом в рану.

Мир взорвался болью.

Я слышал шипение — плоть горела. Чувствовал запах — мерзкий, тошнотворный запах жжёного мяса. Видел дым, поднимающийся от ладони. А ещё я орал. Орал во весь голос, не стесняясь, вываливая наружу всю боль, весь страх, всю ярость на этот ебаный мир, который засунул меня в эту ситуацию.

Когда я наконец убрал палку, у меня уже не было сил даже плакать. Я просто лежал на земле, свернувшись калачиком, держа обожжённую руку, тяжело дыша. Боль была везде. Абсолютно везде. Пульсировала, жгла, не давала думать ни о чём другом.

Но кровотечение остановилось.

Я зашипел сквозь стиснутые зубы, поднялся в сидячее положение. Надо было обработать ожог. Хоть как-то.

Вода. Холодная вода облегчит боль. Я сунул руку в фляжку с водой и застонал от облегчения. Холод успокаивал жжение, делал боль терпимой. Потом осторожно промокнул ожог чистой тканью, обмотал. Не туго, чтобы не давить на обожжённую плоть. Когда всё было закончено, я рухнул на лежанку и просто лежал, уставившись в навес из веток над головой.

Правая рука была практически бесполезна. Пальцы не слушались, любая попытка пошевелить ими вызывала вспышку боли. Я получил серьёзную травму и сам же её залечил самым варварским способом.

— Молодец, чо, — прохрипел я. — Охренительная работа. Теперь ты калека. В лесу, полном тварей, которые хотят тебя сожрать. Браво.

Остаток дня я провёл в полудрёме, не в силах даже встать. Боль то накатывала волнами, то отступала, давая передышку. Голод напоминал о себе, но идея жевать что-то одной рукой не вызывала энтузиазма.

К вечеру я всё-таки заставил себя поесть — задолбавшие коренья и вяленое мясо. Ои начавшегося озноба вкус не ощущался, но калории были нужны.

Потом попытался вспомнить, зачем, собственно, я полез на тот склон.

Камни.

Кремни для наконечников.

Они должны быть в сумке, которую я бросил, когда упал.

Я с трудом поднялся, вышел из укрытия. Сумка валялась неподалёку от входа — видимо, я умудрился дотащить её, даже не осознавая. Открыл одной рукой. Камни были внутри, целые, невредимые.

По крайней мере, не зря покалечился.

Следующий день прошёл в основном во сне и полудрёме. Рука горела огнём, любое движение отзывалось болью. Я пил много воды, ел мало — аппетита не было. Высокие статы делали своё дело. Я чувствовал, как организм борется, как затягиваются ткани, как спадает воспаление. Медленно, но верно. К вечеру я уже мог шевелить пальцами без желания завыть от боли. Это был прогресс.

На утро я решил, что хватит валяться. Болит рука или нет, но работать надо. Иначе какой смысл был искать эти камни?

Сел у костра, разложил перед собой кремни. Четыре штуки. Надо было сделать из них наконечники и ножи.

Проблема: у меня одна полноценно рабочая рука.

Решение: похер, пляшем.

Я нашёл два плоских камня — один побольше (наковальня), другой поменьше (молоток). Расположил кремень на наковальне, зафиксировал его ногами. Взял молоток в левую руку.

И начал долбить.

Навыка изготовления оружия у меня не было. Опыта — ни системного, ни личного — тоже. Знания — только ролики из YouTube, ну и что-то от навыка выживания. Но я упрямо продолжал.

Удар. Кремень треснул, но не раскололся.

Ещё удар. От края откололся небольшой кусок.

Ещё. И ещё. И ещё.

Работа шла медленно. Левая рука не привыкла к такой нагрузке, я часто промахивался, попадал по пальцам. Ругался сквозь зубы, но продолжал.

К полудню у меня был первый результат: острый осколок кремня размером с ладонь, треугольной формы. Края рваные, неровные, но режущая кромка была.

Я попробовал провести им по коре дерева. Кремень врезался в древесину, оставил глубокую борозду.

— Работает, — пробормотал я, чувствуя удовлетворение.

Дальше было проще. Я обтачивал края, сбивая мелкие сколы, формируя более-менее ровную кромку. Не идеально, но для первого раза сойдёт. К вечеру у меня было три наконечника разного размера: один большой (для копья), два поменьше (для ножей или стрел, если таки соберусь сделать лук).

Четвёртый камень я попытался расколоть на пластины для ножа, но он треснул неправильно, развалился на куски. Облажался. Бывает.