Но Ларика, юная Ларика, уходя и прощаясь со мной, показала мне его. И этого я забыть никак не могла. Она любила его, самой искренней и чистой любовью.

И казалось бы, я должна просто шарахаться от встречи с Тимми, да и не знала я его никогда лично, а меня как-будто кинуло к родному человеку.

— Тимми, — прошептала, прошелестела я.

Тимми с трудом поднял голову, будучи почти спеленутый на каталке, окатил меня влажным взглядом, в котором будто свет внутри включили, и тоже прошептал:

— Нашел. Я нашел тебя…

Больше он тоже, как и я, ничего не мог выговорить.

В глазах у меня предательски щипало, в носу свербило, и я понимала, что через несколько секунд разрыдаюсь. Остаточные чувства ушедшей Ларики во мне были настолько сильны, что Тимми враз для меня стал очень дорогим человеком.

И сквозь радость узнавания было невероятно больно видеть его узником тюрьмы, будто мало ему тогда досталось от плети дракона.

— Так, ну кто тут у нас? — раздался голос вошедшего Грегора Тимби. — Привезли уже? Хорошо, Ларисса, что ты уже подошла, сейчас и начнем. Работы у нас сегодня много. Там рана опасная. Твои руки нужны.

Лекарь тюрьмы Грегор пришел как нельзя вовремя. И я, и Тимми сразу замерли, осознав, что ни в коем случае нельзя раскрываться выражением наших эмоций. Тимми прикрыл глаза, я отвернулась к столу с нашими немудреными инструментами, а лекарь начал рассматривать рану на ноге Тимби. Рана была нехорошей, гноилась.

— Ну, ты же не хочешь, чтобы тебе ногу отрезали? Так что терпи давай. Будем рану очищать от грязи и заразы, Ларисса помогать будет, — продолжил лекарь и взялся за инструменты.

Последующий час с лишним шла очистка гнойной раны на ноге Тимми. В условиях этого мира в качестве обезболивающего использовались крепкие настойки, но арестантам их не давали. А вот терпеть невыносимую боль при воспалении и очистке раны было невозможно. Тепла моих рук не хватало, Тимми дважды терял сознание.

При следующем возвращении в глазах Тимми было столько боли, что я физически ощутила, что начинаю буквально полыхать от жара. Жар распирал меня и требовал выхода. И тут я ощутила, что между моими пальцами пошли голубые искры, а над раной появилось голубое свечение…

Измученный операцией с гнойной раной лекарь изумленно дернулся в мою сторону:

— Да как же ты? Да что же это? Что, ты как Дара? Глазам не верю, — твердил и твердил он.

— Я не знаю, у меня первый раз так получилось, — осторожно сказала я, стараясь не выдать себя и не желая вспоминать свой первый опыт голубых искр при создании снадобья из сухих трав с помощью магии, в лавке при отчем доме Ларики. Именно тогда Хильда напала и едва не убила меня.

— Да, дела… Не ожидал, никак не ожидал. У тебя такие же способности, как у Дары. Вот и больному явно лучше стало, операция пошла на пользу, — продолжал он.

Тимми между тем действительно становилось лучше, болезнь как-будто отпустила его. Он стал легче дышать и выглядел как-будто уснувшим, в нашем мире так спал бы от наркоза.

Охранники увезли его снова в тюремный лазарет, мало отличающийся от камеры, но хотя бы развязали. А меня конкретно мучил один вопрос: как Тимми оказался а тюрьме? Неужели лорд-дракон за связь с его супругой не только избил его до полусмерти, но еще и в тюрьму кинул?

Сильная у меня неприязнь к этому дракону была. Гад какой, и избил, и чуть живого в тюрьму бросил.

Тимми было невероятно жаль. С этой ногой он бы долго не протянул, отрезали бы.

Что за законы и правила в этом мире?

На сегодня у нас более работы в госпитале не было, и я стала помогать разбирать бумаги, принесённые лекарем. Тянуло меня к этим бумажкам арестантов. Писались они плохо, но разобрать суть дела было можно.

И вот среди прочих я выудила дело Тимми…

Тюрьма на северной границе считается самым жутким местом в Королевстве. И не потому, что здесь мрачно или безобразно.

Нет, чисто внешне тюрьма располагается в очень красивом месте, и мне это место всегда казалось красивым.

Зеленый холм на мысе в безбрежном океане, со стенами крепости, по холму разбросаны здания крепости и домики служащих.

Центральное место на холме занимает четырехэтажное здание тюрьмы, из оранжевого кирпича, но цвет этот остался только наверху, где достраивали разрушенные этажи.

Причин, по которому это место считается жутким, две. Первая — сюда отправляют самых жутких преступников, и внутри тюрьмы чувствуется влияние, как бы в нашем мире сказали, «воров в законе». Есть охрана, суровые драканы.

А есть мир преступности, со своими законами и правилами.

Вторая причина — страшная память о северном прорыве чернородцев. Тогда тюрьма горела, и горели живьем арестанты и гарнизон.

Слишком много было смертей. И только три года назад удалось отремонтировать до конца тюрьму.

Но стены у нее на два этажа чёрные от копоти. И камеры черные. Снаружи дожди, ливни и циклоны часть копоти сняли. Внутри копоть от пожара не отмыта.

А камеры крохотные. Размером два на один метр. Там может уместиться только узкая лавка для сна, на которой крупный мужчина может поместиться только лежа на боку.

Есть полка для малочисленных вещей, под лавкой горшок для нужд. Во время выхода, если арестанту разрешают выходить на прогулку, он выносит с собой этот горшок и сам же его промывает.

Камеру завершает большая и толстая решетка, около которой кусочек пространства для стояния. Полметра на один метр.

Вот именно там и стоит постоянно большинство преступников, опираясь руками на решетку. Просто больше негде. Либо лежишь на боку, либо стоишь у решетки, почти висишь на ней.

Поэтому большинство арестантов нижнего этажа стоят у решетки и наблюдают за другими арестантами и охраной.

Комментируя на своем языке. Давая указания, как относится к заключенным верхних этажей.

В решетке есть малое отверстие, чтобы дать еду. Не взял вовремя, миска будет на полу. Есть еще карцеры, в них решеток нет. Там полная изоляция.

На первом этаже, внизу, находятся камеры самых жестоких преступников. Это маньяки, убийцы, насильники, грабители. Те, на ком есть кровь жертвы. Это особая каста.

И особое наказание для новеньких.

Когда ведут очередного заключенного по коридору первого этажа, то реплики содержащихся здесь хуже плети.

Новенький до конца о себе все услышит, и его судьба в тюрьме и отношение к нему со стороны других заключённых часто определяются именно этими репликами.

Камер внизу всего пятьдесят, и пять из них отведены для преступников против короны. Карцеры — десять камер для провинившихся — также находятся внизу. На них нет решеток, все глухо. И там нет лавки, где можно лечь. Все на каменном полу.

После карцера обычно серьезно болеют.

На первом этаже также находятся ямы и краны для смыва горшков и умывальни, чтобы заключенные раз в сутки при выходе на прогулку могли себя привести в порядок.

Кухня и место для прогулок располагаются во дворе. Небольшой двор, огороженный наглухо высокими стенами со всех сторон, где видно только небо, и то через решетку, используется для прогулок.

Заключённых водят по периметру, партиями, гуськом, друг за другом. Руки при этом должны быть за спиной. Выходить из строя и садиться нельзя. Это все, что разрешается делать на прогулке.

Сюда же иногда выводят группами на построение. Зачитывать распоряжения и приказы. Во двор никогда не выводят один этаж целиком. А первый этаж чаще всего и не гуляет. Им в основном не положено.

Остальные преступники — воры, дезертиры, карманники и прочие — находятся на втором и третьем этажах. Их больше, но содержатся они по два-три человека, и камеры у них больше пропорционально количеству человек.

Ни на метр больше.

В отличии от нижних заключённых, они могут переговорить между собой, там хоть какой-то социум. Но и драки между ними не редкость, и иерархия в камерах сразу выстраивается.