Мне сказали, что я могу оставаться жить в этой палате до полного восстановления памяти. Но пожилой грустный лекарь при этом дал понять, что женских рук очень в госпитале не хватает, и было бы невероятно здорово, если бы я в меру сил, пока восстанавливается память, начала потихоньку помогать другим сиделкам.
А крупный и суровый мужчина Дэб, глядящий на меня по-отечески добрыми глазами, спрашивающий периодически, чем мне надо помочь и что надо принести, подтвердил, что да, не хватает добрых женских рук в госпитале. Здесь в основном везде работают мужчины, женщин вообще очень мало.
Я заверила их, что надеюсь, что память ко мне вернется, и конечно же, я буду помогать, в меру своих сил. Которых на тот момент было немного, но которые возвращались ко мне. Оставались некоторая апатия, сонливость, усталость, но с этим же можно было жить.
Через неделю я назвала всем свое имя. Мне не хотелось полностью отказываться от имени Лара. Это для односельчан, Тимми и моего дракона я была Ларика. Поймала себя на том, что невольно сказала «моего».
Да уж, явно Ларика во мне не умерла совсем, и Тимми любила, и к дракону как истинная что-то чувствовала. Просто не дал он ей времени себя понять и влюбиться в него, как умудренная жизнью женщина, подумала я. Ухаживать надо было, разговаривать, а не лапать и в постель на сутки тащить, как-то ехидно и грустно отпечаталось на краю сознания.
Но и Лара, и Ларика именами были неподходящими, чтобы с ними начинать здесь жить. Жить надо начинать с нуля. Меня никто, я думаю, специально не ищет, но, учитывая, как со мной поступила родная семейка Ларики, мне лучше бы укрыться.
Хотя Хильда, уверена, считает, что я утонула. Да я бы и утонула, если бы меня не успел вытащить Дэб. Когда Дэб рассказывал мне об озере, я подумала, что само провидение вмешалось в мою судьбу. Если бы они подъехали хотя бы на пять минут позже, меня бы уже не было. Дай, Боже, здоровья этим людям и долгих лет жизни.
Я не боялась и не думала, что меня будет искать мой дракон.Опять «мой». Боже, зачем я ему, он же меня изгнал из своей жизни. Выгнал же публично, сослал куда-то подальше. Да он только рад будет, что от меня избавился! У них же с этой истинностью особый пунктик, я думаю, в их магической связи — верность до гроба. Наверное. А я его нарушила.
Вот чтобы в ссылке не быть, а любая ссылка — тюрьма, по моему мнению, как юриста, я лучше буду свободной в этой тюрьме. Что я их, в прошлой жизни не видела, что ли, когда приезжала к своим доверителям, или, чтобы быть понятой, подопечным.
Тюрьмы, можно сказать, были почти моим рабочим местом, так моя специализация была именно «уголовка». Я приезжала в эти тщательно избегаемые населением заведения, беседовала с администрацией, ждала осужденных, работала с нарушителями, и порой вытаскивала их или, что было чаще, сокращала сроки или добивалась улучшения условий.
Так что спрятаться в тюрьме, при этом работая в ней, это для меня было нормально. Дэб, правда поворчал, что и на кухне женщины очень нужны, но я заверила, что все нормально, меня все устраивает.
В отношении всех происшествий и событий, происходящих в гарнизонах и тюрьме на границе, принято письменно сообщать в королевские службы, чтобы в истории все оставалось. Вот про меня в тюремных книгах записали, и в королевство информацию передали, что в тюремный госпиталь поступила больная лысая женщина. Возраст неизвестен, имя неизвестно, место рождения и проживания — неизвестны, болезнь у нее — «сотрясание головы, выражается в головных болях и отсутствии памяти».
Про шрам в диагнозе не вспомнили, так как рана, благодаря усилиям Дэба, в дороге почти затянулась и не требовала более пристального внимания.
Позднее появилась еще запись, что память вернулась, женщина вспомнила свое имя. Ее зовут Ларисса Вэлби. Возраст — 28 лет. И место рождения и проживания — Западные земли, вот только в названии села был прочерк, женщина не смогла вспомнить. Работала ранее помощницей сельского лекаря. Потому определена на работу сиделкой, поставлена на довольствие. Документы утеряны, восстанавливаются администрацией пограничной службы.
К слову сказать, я была в тот момент настолько вымотана дорогой и болезнью, что могла бы назвать возраст и старше, вполне поверили бы. Во мне накапливались усталость и сонливость. Но остановилась на этом. Пусть вместо восемнадцати с хвостиком мне будет двадцать восемь. Пусть меня никто не ищет и все забудут. Все равно моя память старше еще более, чем в два раза.
В отношении фамилии она почему-то пришла ко мне сразу. Вот Вэлби, и больше никак. Видимо, какая-то остаточная память Ларики сработала.
Букву «с» я добавила к своему прежнему имени. Пусть будет не Лариса Антоновна, а Ларисса. Чтобы четче отличать все периоды в моей и лариной жизни. Ларисса я здесь, на Севере.
Правда, Дэб меня сразу сократил и стал звать Ларой. А когда я сказала, что меня зовут Вэлби, Дэб, как мне показалось, долго всматривался в меня. А потом стал расспрашивать, где я раньше жила. Но я же для всех не помнила, где жила раньше, из какого села. Твердила про Западные земли. Так что этот вопрос так и остался для него неясным.
Но опекать с этого момента, как мне показалось, он стал меня еще больше. Просто как отец родной. У меня же не было ничего, а постепенно появлялось. Посуда, зеркало, мыльные принадлежности, простыни, еда дополнительная и многое-многое другое, что женщине надо в ее повседневной жизни.
Мне даже жилье определили. С неделю я еще провела в той же палате, попутно осваивая у пожилых сиделок особенности работы. А потом меня перевели в общую казарму. Она стояла прямо за четырехэтажной тюрьмой, в которой содержалось около пятисот арестантов.
Казарма же была трехэтажной, из камня, была прямо на холме, а тюрьма была ниже. И здесь жило также около пятисот служащих — драканов и крепких мужчин из числа людей. В общем, это были преимущественно военные, но также и служащие по хозяйству. Комнаты у мужчин были на 4–6 человек, а у женщин на 2–3 человека.
Для женщин был отдельный вход с лестницей на второй этаж, там мы и размещались. Было нас невероятно мало, всего пятнадцать человек в обслуживании: сиделки, они же, санитарки, прачки и поварихи. Уборщиц в облуживающем персонале не было, воеенослужащим полагалось убираться самим, и за этим строго следили. Такое же правило было и в тюрьме, там за грязь сразу плетью наказывали. Одного напоминания всем хватало.
А мы, женщины, работали в основном на госпиталь, который обслуживал и гарнизон, и тюрьму, для них был отдельный лазарет, строго охраняемый. И сиделкам-санитаркам, и прачкам приходилось работать и уборщицами. Так что работы было действительно много, но я не жаловалась. Не смотря на то, что физически была не слишком сильной. Тоненькая, точнее, тощая, со смешной головой, слабыми руками.
Но почему-то именно мои тонкие руки с первых дней стал запрашивать в помощь лекарь Грегор Тимби. Я убиралась за больными только первую неделю, и вдруг понадобилось помогать в операции господину Тимби. Он всего-навсего попросил держать пинцетом края обрабатываемой раны больного. Я держала, и от ладоней моих шло тепло. И больной не стонал больше, терпел.
Лекарь долго потом смотрел на меня, шептался о чем-то затем с Дэбом, а потом меня стали звать на помощь часто. Вспомнили, что я работала помощником лекаря в селе. Ну, якобы работала. И вообще запретили работать по уборке.
— Не порти руки, они у тебя особые, — просто сказал Дэб. И, помолчав, добавил: — лечебные.
И еще больше стал меня опекать. Он часто ко мне подходил. В итоге, несмотря на острейшую нехватку женщин на границе, и частые взгляды мужчин на меня, которые я чувствовала, несмотря на лысую голову, ко мне никто не подходил с двусмысленными предложениями. Дракан Дэб постарался. И я ему была очень благодарна.
Мне повезло, и меня разместили в казарме в комнатке на одного человека, с видом на океанический залив. Было очень красиво. Видимо, также Дэб постарался. По ночам я слышала как шумел или даже ревел Океан. Как живой, честное слово.
