Происшествия, связанные с природой, продумываются, но не переживаются. Разве что нам удалось избегнуть ужасной смерти. Но и тогда мы их вспоминаем, но не переживаем – ведь мы же избегли смерти. А переживать, то есть проживать заново, надо случаи, в которых мы были неуспешны, и не смогли избежать душевной боли.

Переживания связаны по преимуществу с другими людьми. Они обязательно присутствуют в переживаниях. Не значит ли это, что для души эти люди являются обязательной частью работы над собой?!

Это наблюдение над действительностью. Так сказать, прямое наблюдение. Но можно сделать и более сложное, так сказать, опосредованное наблюдение. Мазыки утверждали, что мы не случайно встречаемся в жизни с теми или иными людьми. Мы с ними договариваемся, будучи душами.

Для того, чтобы быть в этом уверенным, надо либо вспомнить жизнь до воплощения, либо вылететь из тела и побывать там, где души договариваются о таких вещах. Без этого, такое можно либо принимать на веру, либо отвергать так же из веры. Ни то ни другое мне не подходит. Но если приглядеться к происходящему, особенно на больших отрезках времени, то однажды замечаешь: то, что когда-то казалось обидным и ужасным, с годами обретает совсем иные смысл и значение. И если в юности вы считали, что родители ограничивают вашу свободу и не понимают вас, однажды ваша обида вдруг превращается в глубокую благодарность…

И если удается сделать еще один шаг к мудрости, то и многие из поступков других людей, казавшихся обидчиками, меняют свой вкус. Самое малое, мы вдруг начинаем говорить о происшедшем когда-то: «Большой урок! Не будь его, я бы шел по жизни лохом…»

И добавляем: «Этот человек научил меня жизни!»

Учеба та, очевидно, была жестокой. И человека того, безусловно, надо выкинуть из общения. Но при этом нельзя не признать, что это урок и учеба!

Настоящий учитель – это жизнь. А она равнодушна ко мне до жестокости. Также и те люди, которые давали нам настоящие уроки. Мы, просто-напросто, не признаем за учебу и уроки действия тех, кто мягок и ласков. Мы такую учебу не ценим.

Но вот если нам удается выскочить из пасти хищника, едва сохранив жизнь, этот урок запоминается навсегда.

Мы приходим сюда учиться. Мы учимся в глубине себя, осмысляя и творя образы. Но чтобы эта работа пошла, нам нужна внешняя помощь, дающая образы для размышления. Вот ради нее мы и приходим сообща.

При этом у нас есть возможность учиться спокойно и вдумчиво, помогая друг другу. Но если такие уроки не берутся, нам подсовывают такого учителя, который делает это жестоко. Для души совершенно все равно, как получить свой толчок к совершенствованию. Выбор за мной.

Единственное время, когда мы учимся всецело, это детство. Вся жизнь ребенка посвящена познанию и учебе. При этом взрослым кажется, что дети заняты только тем, что играют или портят жизнь родителям.

И ведь это верно: ребенок либо сражается за то, чтобы жизнь была такой, на какую он согласен, либо играет. Если отбросить первую часть, как не относящуюся пока к моему исследованию, то можно сказать, что счастливый ребенок, ребенок, у которого в жизни все в порядке, проводит все время в играх. Причем, играют дети всех живых существ, которых человек хоть как-то может понимать.

Одно это должно бы насторожить и заставить задуматься: игра всеобща и, похоже, обязательна. Она – непременная часть развития. Почему мы относимся к ней свысока?

Только потому, что она принадлежность детства, а к детям мы относимся свысока.

Дети не имеют силы, власти и вообще не самостоятельны. Я отношусь свысока ко всем, кто ниже меня и от меня зависит. Высота, с которой я к ним отношусь, не случайное понятие. Его надо исследовать.

Конечно, это понятие живет в нашем языке очень давно и выражает что-то существенное для жизни людей. Как если бы еще в первобытном состоянии мы поняли, что быть выше – значит иметь преимущества над другими. Например, сидеть на дереве, полном плодов, выгоднее, чем подбирать их с земли.

Но это очень приземленное, плоское понимание. Наш язык гораздо философичней. Сидеть на дереве, полном плодов, – это не выгода, это райская жизнь, а значит, близость к небесам. Если ты выше и толще, ты можешь принуждать других. Если ты выше и ближе к небесам, ты можешь оценивать их поступки. Первое дает власть, второе – мудрость.

Смотреть на ребенка свысока – значит ощущать себя и сильнее, и мудрее, по крайней мере, умнее. Иными словами, в этом состоянии скрываются два понятия. Понятие о силе очевидно. Память о рае – скрыта, завуалирована, но она есть. Хотя бы как память о том, как его возвращать, где искать дорогу туда. Откуда это ощущение?

Если взрослый сравнивает себя с ребенком, он отчетливо осознает, что знает, что делать нельзя, поскольку это сразу ухудшит жизнь.

Если вдуматься, то это уже память о Дороге Домой: в этих направлениях Рая нет. Но взрослый еще и уверен, что он знает, что надо уметь и делать, чтобы улучшить жизнь.

Улучшение жизни – по мере продвижения по жизненному пути – это верный признак приближения к раю. И ведь язык свидетельствует об этом с очевидностью: если жизнь постоянно улучшать и улучшать, однажды она может стать райской.

Именно это знание, как улучшать жизнь, и позволяет взрослому смотреть на ребенка свысока – он сидит гораздо выше, там, откуда видней. И почти виден рай.

Почти.

Все взрослые стараются улучшать свою жизнь, однако далеко не все в этом преуспевают и улучшают её. Многие делают свою жизнь хуже. При этом они все равно смотрят на детей свысока. Это значит, что их уверенность в своем знании, как жить, не мудрость, а самоуверенность. Привычка относиться к себе с почтением.

При этом, если взрослые ошибаются, и часто, дети не ошибаются никогда – их задача – стать взрослыми, и они непременно вырастают и становятся взрослыми. Если не погибают, конечно. Но это не признак того, что они неверно оценивают сами себя.

Играя, дети учатся быть взрослыми и преуспевают в этом. Игры во взрослых – основная часть той школы, которую проходят дети. Правда, до этого дети осваивают этот мир и собственное тело, как орудие покорения мира. Это основа всех игр. Кстати, она сохраняется в нашей жизни почти до смерти, хотя и слабеет со временем. Это игры с природой.

Игры во взрослых перерастают в игры с другими людьми, можно сказать, что это игры с обществом. Они в определенном смысле повторяют игры с природой, потому что общество воспринимается нами как другой мир, но все же мир, подобный природе. Поэтому, осваивая общество, мы применяем приемы, помогавшие осваивать природу.

Разница в том, что для освоения общества у нас имеется иное тело – личность. Она тесно связана с физическим телом – телью, так что неподготовленный человек не сможет различить, где кончается тело, а где начинается личность. И при этом мы все великие мастера и играть телами, и создавать их.

Играя в детские игры, мы учимся управлять телами и использовать их. Тель мы используем для воздействия на природу. Причем, природой может считаться и тело другого человека, если отбросить видение личности. Личность используется для управления другими людьми как личностями, и дети мощно нарабатывают эту способность.

Детские игры только кажутся чем-то незначительным, вроде катания машинок и перемещения кубиков. За этим постоянные упражнения либо с телом, либо с личностью, а значит, с обществом. Это значит, что ребенок все детство осваивает искусство хождения по мирам, поскольку и природа, и любые сообщества внутри общества воспринимаются нами как миры.

Но единственный путешественник по мирам, которого мы знаем, – это душа. Она приходит в этот мир с рождением ребенка, а по смерти оставляет мир сей и переселяется в мир иной. Стало быть, учится и осваивает тела душа. Именно она стоит за телью и личностью.

Вот почему бывает так больно, когда проигрывает вроде бы совершенно несуществующая личность. Удар по личности гораздо болезненней удара по телу. Это значит, что она ближе к душе и, возможно, важнее для нее, чем тело. Но из этого следует, что задачи, которые решаются нами с помощью личности, важнее, чем освоение мира-природы.