Я выдержала его взгляд. Не моргнула. И мысленно, всем своим существом, послала ему один чёткий, ясный импульс, будто крикнула через всю комнату:

«Давай, индюк. Не пялься. Покажи им свою агонию. Ту, которую мы так старательно рисовали.».

Аррион замер на мгновение. Потом его губы, те самые, что только что дрожали от хохота , дрогнули в едва уловимой, кривой ухмылке. Он покачал головой, один раз, будто говоря «сумасшедшая», но в этом движении была капитуляция. Принятие. Он закрыл глаза, не надолго, всего на вдох-выдох, сбрасывая остатки истерики, и когда открыл их снова, в них был только холодный, фокусированный расчет.

И тогда он медленно поднял руку. Не для того, чтобы вытереть лицо. Сжал пальцы в кулак — не резко, а с сосредоточенной, почти болезненной медлительностью, как будто ему в самом деле приходилось выжимать из себя последние крохи силы.

Воздух в кабинете взвыл.

Не метафорически. Раздался низкий, леденящий гул, и от двери, от стен, от самого потолка поползли молниеносные синие прожилки инея. Они сплелись в причудливую, сверкающую паутину, которая на мгновение озарила комнату призрачным светом и схватилась в сплошной, полупрозрачный ледяной щит, намертво запечатав дверной проем. Температура упала на двадцать градусов. Снаружи крики внезапно сменились подавленными возгласами ужаса и грохотом, кто-то, видимо, попытался толкнуть дверь и отскочил от обжигающего холода.

Аррион опустил руку. Дыхание его было ровным, но в глазах горела та же ярость, что и в ночь разгрома Виктора.

— Пусть думают, что это последний всплеск угасающей мощи. Агония. Пусть боятся даже приблизиться, — произнёс он тихо, но каждый слог в этой тишине звенел, как падающая в пустоту игла.

Я посмотрела на эту сияющую, красивую и абсолютно палевную хрень. Ледяной щит. Боже правый. Он сверкал в полумраке комнаты переливами морозного салюта, от него исходила видимая аура стужи. Воздух перед ним колыхался, как над раскалённым камнем, только наоборот. Это был памятник. Памятник его силе, его контролю, его магии, которая «работает, чёрт побери, и сейчас всех поимеет». Он кричал «ЗДЕСЬ ЕСТЬ МАГИЯ И ОНА ЕЩЁ В ПОРЯДКЕ!» таким громким немым ором, что у меня в ушах зазвенело. А нам нужно было ровно обратное. Чтобы все думали, что его дар рассыпается, как труха, а не выкидывает такие пафосные, дорогие, с бенгальскими огнями фокусы.

— Эй, царь-сосулька! — шикнула я, — А не жирновато для «последнего всплеска»? Это не агония, это новогоднее шоу с салютами для богатых родственников! Тебе надо не щит, а... жалкую, сопливую изморозь. Чтоб все плакали от жалости и брезгливости, а не фотографировали на память для будущих учебников по магическому пафосу!

Он приподнял бровь. Но щит продолжал сиять, сверкать, дышать властным холодом. Он был прекрасен. И от этого мне хотелось разбить его головой.

— У тебя есть идея получше? — спросил он, и в его голосе сквозь хрипоту пробилась знакомая, опасная игла. Вызов.

— Ещё бы! — я огляделась, взгляд выхватил на столе тот самый графин, тяжёлый, гранёный, с остатками воды на дне. Идеально. — Сейчас будет шедевр.

Я подошла к щиту не спеша. Каждый шаг отдавался в телесной памяти, так подходишь к рингу перед боем, оценивая противника. Холод от конструкции обжигал кожу лица, высушивал слизистую в носу. Я перевернула графин горлышком вниз, ощутив под пальцами холодное, скользкое стекло. Не швыряла. Не бросала. Аккуратно, почти бережно вылила остатки воды прямо на основание, туда, где лёд встречался с дубом порога.

Вода не брызнула. Она полилась густой, тягучей струйкой, залила нижнюю часть магической конструкции ,смыла искрящийся иней и впиталась в лёд и дерево, оставив тёмные, неопрятные пятна.

— Что ты... — начал Аррион, но я его уже не слушала. В ушах гудела кровь, мысли неслись чёткой, ясной чередой: Пафос. Сопли. Болезнь. Унижение.

— Теперь твой выход, ваше художественное величество! — скомандовала я, отступая на шаг и широким жестом, как режиссёр, представляющий декорацию, приглашая его к работе. — Сделай вид, что это не ты щит поставил, а это... конденсат от предсмертной лихорадки! Типа ты так истерически вспотел от агонии, что всю дверь заледенило собственной солёной влагой! Быстро, пока эта жижа не стекла и не образовала просто лужу стыда!

Аррион посмотрел на меня. Потом на щит, залитый водой. Потом снова на меня. На его лице, под потёками краски и слезами, медленно, как ядовитый цветок, расцвело выражение глубочайшего, почти философского изумления. Он, повелитель льда, чья воля могла сковать реку, маг, для которого элегантность силы была второй кожей, получил указание от девчонки с другого мира, от существа без капли магии, симулировать... конденсат.

— Кошечка, — прошептал он, и в его голосе, хриплом от смеха, звучало теперь дикое, неподдельное веселье, смешанное с чем-то вроде благоговейного ужаса, — Иногда твоё понимание реальности пугает меня больше любой древней магии. И сводит с ума. До основания.

Он слабо, будто в забытьи, повёл рукой в сторону двери. Но это не был магический взмах. Это было медленное, почти болезненное усилие. Его пальцы дрожали — не для вида, а по-настоящему, от напряжения, будто он в самом деле выжимал из себя последнее, насилуя собственную суть, заставляя прекрасное стать уродливым. Его магия должна была не создать, а испортить. И это, я вдруг поняла кожей, для него было пыткой.

Сияющий, мощный щит... не рухнул. Он захрипел. Тихим, противным, скрипучим звуком, будто ломалась не лёд, а кость. Потом треснул с тонким, жалостливым звоном. И начал рассыпаться. Но не исчезать. Он оплывал, оседал, как подтаявшее мороженое, превращаясь в толстый, неряшливый, мутный нарост льда. Не кристальный щит, а гигантская, тусклая сосулька, выросшая из-под двери от хронической сырости и плохой вентиляции. Вода, которую я вылила, тут же вмёрзла в эту конструкцию, смерзлась с ней в единое целое, добавив вид не магического явления, а симптома запущенной болезни. Затхлого, почти позорного обледенения.

Снаружи послышался новый визг — короткий, обожжённый, полный неподдельного отвращения. Кто-то, видимо, из любопытства или долга, тронул эту «соплю» и дёрнул руку назад.

— Он... он вспотел и заморозил дверь изнутри... — донёсся из-за дубовой толщи шёпот, полный такого мистического ужаса, что по нему можно было снимать хоррор. — Это конец... Магия выходит из-под контроля и смешивается с телесными соками... Святые силы, это хуже, чем мы думали... Это... осквернение самой сути...

Аррион в кресле сделал едва уловимое движение бровью — чистейший, надменный, безраздельный триумф. Слышишь? Купились. Весь замок, от верховного лекаря до последнего подметальщика, купился на этот бред.На долю секунды в комнате воцарилась совершенная, сладкая, липкая от адреналина тишина нашего частного, абсолютно сумасшедшего торжества.

Я уже собиралась скривиться в ответной, дикой, до слёз угарной ухмылке, как вдруг...

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

Звук был сухим. Чётким. Безэховым, будто возникал не в воздухе, а прямо внутри черепа. Каждое хлопанье вонзалось в ту самую сладкую тишину, как отточенный гвоздь в масло.