— НАДО ЗВАТЬ АРХИМАГОВ! ВСЮ КОЛЛЕГИЮ! — взвыл чей-то молодой, срывающийся голос, визгливо, по-женски.

— Я ЖЕ ГОВОРИЛ, ЧТО НОВЫЕ ШПИЛИ НА СЕВЕРНОЙ БАШНЕ НАРУШИЛИ ЭНЕРГЕТИКУ МЕСТА! — завопил другой, видимо, придворный астролог или просто ипохондрик.

— О, СВЯТАЯ ЗАСТУПНИЦА, СПАСИ И СОХРАНИ… — начала причитать какая-то женщина, и к ней тут же присоединились другие, плач нарастал, как прилив.

— ОН ПРЕВРАЩАЕТСЯ В СОЛЁНУЮ ВОДУ! КОНЕЦ ИМПЕРИИ! — это был уже откровенно истеричный крик.

Миссия была выполнена. Блестяще. Не просто слухи. Теперь у них было материальное, осязаемое доказательство — графин с водой. И живой, трепещущий свидетель — я, с лицом, искажённым «правдой», выбежавшая из покоев умирающего владыки.

Я оттолкнулась от двери, и ноги на миг стали ватными, не слушались, будто после изнурительного спарринга. Сделала шаг, потом другой, опираясь больше на волю, чем на мышцы.

Аррион сидел в кресле у камина, но поза умирающего властителя была забыта. Он откинулся глубоко назад, одна рука ещё бессильно свисала с подлокотника для протокола, но другая — ладонью закрывала и рот, и глаза. И всё его тело не просто сотрясалось. Его выкручивало изнутри беззвучными, мелкими, судорожными спазмами. Плечи дёргались, пресс напрягался и расслаблялся в бешеном ритме, спина выгибалась дугой, будто его бил невидимый ток.

Он не кашлял. Не хрипел. Он плакал. От смеха.

Настоящие, крупные, блестящие слёзы катились по его искусственно осунувшимся щекам, смывая тщательно нанесённые тени «синяков» и «бледности». Они оставляли после себя чистые, блестящие дорожки на краске, как ручьи на размытой акварели. Он был похож на человека, которого тихо, методично душат изнутри приступом абсолютного, животного, неконтролируемого веселья. Веселья, которое не имеет права на существование здесь и сейчас, что делало его только сильнее.

— Ты… — он выдохнул сквозь плотно сжатые пальцы, и голос сорвался не на кашель, а на хриплый, сдавленный визг, полный восторга и ужаса, — Ты им… эту чашу… мой графин… подарок гномов Ущелья… как ДОКАЗАТЕЛЬСТВО… «ОН ТАЕТ!»… «ВСЁ ВЫТЕКЛО ЗА ЧАС!»… БОЖЕ ВСЕМОГУЩИЙ, ДОРОГАЯ, Я УМРУ… ПРЯМО СЕЙЧАС…

Из его сжатого горла вырвался дикий, хрюкающе-задыхающийся звук, нечто среднее между всхлипом, кашлем и рычанием, абсолютно неуместный для умирающего императора. Он склонился вперёд, давясь, захлёбываясь этим смехом, уткнувшись лбом в собственные колени. Халат съехал, обнажив напряжённую шею.

Я подошла ближе, к самому креслу. Воздух здесь пах им — холодным камнем, мятой, и теперь ещё горьковатой солью слёз и сладковатым запахом театрального крема. Мои собственные губы предательски дёргались, а в уголках глаз, от напряжения, от бешеного адреналина, от этой чудовищной, разрывающей живот судороги, которую приходилось сдерживать зубами, тоже стояла предательская влага. Это был не смех. Это был тихий истерический припадок, нервный срыв в миниатюре, выжатый через сито самоконтроля.

— Ну что, — сказала я, и мой голос дрогнул, — Доволен художественной подачей, Ваше Тающее Величество? Я думаю, они теперь не просто поверят в твою агонию. Они будут свято, до последней кочки в своём огороде, до последней монетки в кубышке, уверены, что ты постепенно превращаешься в солёную сельдь невиданного размера. Или в лужу. Очень имперскую, гордую лужу.

Аррион поднял на меня лицо. Это зрелище стоило всей предыдущей паники. Его лицо, этот холст, на который мы с таким старанием наносили смерть, было теперь безнадёжно испорчено. Разводы, полосы, потёки. Краска смешалась со слезами в причудливый, жалкий и одновременно невероятно живой камуфляж. Глаза — красные, воспалённые, слезящиеся, но в их глубине плясал тот самый живой, безумный огонёк, который я видела сегодня утром, в гардеробной. Огонёк не императора, а сообщника. Соучастника в великом, идиотском, прекрасном обмане.

— Если он… если он действительно придет… — он сглотнул, пытаясь взять себя в руки, но его губы снова предательски задрожали, растягиваясь в мокрую, кривую улыбку, — …Скажи ему… что я… горько-солёный… с яркими нотками имперского отчаяния… и стойким… стойким послевкусием магического диссонанса…

И снова его накрыла новая волна. Он не смог договорить. Просто закачался в кресле, тихо хрипя и всхлипывая, тряся головой, будто отгоняя назойливую муху нелепости. В камине потрескивали угли, отбрасывая на его фигуру прыгающие тени, которые только усиливали сюрреализм картины.

Казалось, сами покои вибрировали от того подавленного, взрывного веселья, что наполняло их сейчас. Оно висело в воздухе густым, пьянящим эфиром. Веселья не от победы — от абсурда. От нашего общего, сумасшедшего, единственного в своём роде и совершенно спасительного в этой ситуации бреда.

Он наконец выдохнул долгим, прерывистым выдохом, вытер лицо рукавом дорогого халата, безнадёжно испортив и остатки грима, и шелк. На ткани остались размазанные пятна телесного и синего.

— Пусть только попробует прийти, — сказал Аррион уже почти нормальным, но всё ещё срывающимся, влажным от смеха голосом. Он смотрел на дверь, за которой бушевала паника, — У меня для него припасён… самый рассольный, самый слезоточивый и самый беспорядочный приём во всей мировой истории. С персональным ледяным конденсатом.

Его слова почти потонули в новом витке хаоса за дверью. Гул паники достиг апогея, кристаллизовался в чёткие, пронзительные фразы, врезающиеся даже сквозь дуб:

«Дайте пройти! Я верховный лекарь, по закону имею право!»

«Я чародей Коллегии! Это не болезнь, это магический кризис ядра! Пустите!»

«Доложите о состоянии Императора немедленно! Императорский совет требует…»

Голоса за дверью спорили, перебивали друг друга. В них слышалась не только тревога, но и азарт, и ужас, и та специфическая придворная дрожь, страх упустить момент, оказаться не в нужном месте. Шум нарастал, как прилив, и вот уже чьи-то руки грубо надавили на дверь снаружи — массивная дубовая панель дрогнула в раме.

В этот миг наши взгляды встретились.

Мой смех вмиг улетучился, сменившись холодной концентрацией. Воздух, который только что был густым, стал вдруг жидким и колким, как ледяная игла в горле. Я метнула взгляд на Арриона. Он уже смотрел на меня. В его красных от смеха глазах промелькнул немой, отчаянно-ироничный вопрос:

«Ну что, гений? Дальше-то что? Они сейчас войдут. Весь твой „конденсат“ они размажут сапогами за секунду».