— Отвратительно, — произнёс он тихо, но теперь в его голосе не было прежней свинцовой тяжести. Была лишь усталая, чистая констатация факта, с лёгким, почти уважительным оттенком. — Ты не просто знаешь механизмы этой грязи. Ты... в них как рыба в воде. И теперь тащишь на дно меня. Со всеми моими шпилями и гербами.

Он поднял на меня взгляд. В его синих, теперь до болезненности ясных глазах не осталось ни шока, ни тени сомнения. Горела холодная, расчётливая решимость хищника, уловившего слабый, но верный, неоспоримый запах крови врага. И что-то ещё — азарт. Тот самый, дикий и безрассудный, что был у него на шпиле, когда он создавал для меня ледяную горку в пустоте.

— Значит, решено, — сказала я не спрашивая.

— Решено, — подтвердил он. Два слова, похожие на щелчок затвора перед выстрелом. — У нас есть час. И два условия. Моих.

— Решено, — подтвердил он. Два слова, короткие и твёрдые, прозвучали с той же неоспоримой чёткостью, с какой рефери отсчитывает секунды после нокдауна. — У нас есть час. Ровно. Потому что через час соберётся Военный совет по факту убийства командора. Мне придётся выйти к ним. Лично. Или моё отсутствие станет лучшим подтверждением всех слухов, которые мы собираемся запустить. Так что у нас один раунд на подготовку. И два условия. Моих.

Я насторожилась, почуяв подвох.

— Какие? Говори. Если, конечно, это не запрет на упоминание сосулек в присутствии послов.

Аррион проигнорировал подкол, его лицо стало деловым, но в уголке губ играла та самая, знакомая искорка.

— Первое: ты — главный режиссёр этой... грязной пантомимы. Я не хочу знать деталей. Я не хочу слышать, через чьё ухо и в какой именно цветочный горшок будет запущена та или иная «утечка». — В его голосе снова мелькнуло аристократическое презрение, но теперь оно было приправлено чёрным, саморазрушительным юмором. — Я просто буду... бледно-синим объектом в центре сцены. Как та твоя груша. Второе...

Он откинулся в кресле, сложив пальцы домиком, и на его губах расплылась та самая опасная улыбка, от которой по спине пробегали мурашки.

— ...Когда он придёт, я получаю первый удар. Магический. Пусть попробует разбить то, что, по его мнению, уже треснуло. — Он кивнул в мою сторону, и его взгляд стал ледяным и острым одновременно. — А ты... делаешь то, что у тебя получается лучше всего. Бьёшь на поражение. Физически. Чтобы у него навсегда отложилось: высокое искусство интриг проигрывает низкому искусству правого кросса. Начисто.

Мои губы сами собой растянулись в ответный оскал. В груди ёкнуло предвкушение.

— Договорились, Ваше Ледяное Величество. Люблю чёткие разделение обязанностей. Теперь насчёт твоего грима... и твоего нового, прохудившегося имиджа.

— Сначала забери это... растение с моих карт вторжения в Веланд, — прервал он, с лёгким, почти брезгливым отвращением глядя на цветок, будто тот был личным оскорблением. — И начни придумывать. Этот... великолепный маразм.

Я фыркнула, водрузила кадку обратно на подоконник (цветок, кажется, вздохнул с облегчением, и один лепесток дрогнул в знак благодарности) и вытерла руки о штаны. Время текло, песок в имперских часах сыпался неумолимо. Мы оба это чувствовали, эту новую, общую пульсацию в висках. Не просто спешка. Азарт. Как перед выходом на ринг, когда уже знаешь стратегию противника.

— Придумывать уже нечего. Всё придумано, — сказала я, подходя к одному из его готических шкафов с видом полной безучастности, будто искала там запчасти для механизма, а не разыгрывала фарс на краю гибели. — Осталось сделать. А для этого тебе потребуется... новый образ. Более... чахоточный. Вид человека, которого изнутри медленно пожирает чужая, липкая магия.

Я потянула ручку шкафа. Дверца не поддалась. Заперто. Естественно. В этом замке всё, что представляло ценность, было под замком. Или под охраной. Часто, и то, и другое.

— Грим, — бросила я через плечо, уже наслаждаясь моментом. — Бледность. Синяки под глазами. Трещинки «магического распада» у висков. У тебя такое есть в хозяйстве? Или мне бежать к Орлетте и, краснея, объяснять, зачем мне срочно понадобилась «смесь для имитации предсмертной синевы с эффектом внутреннего гниения»? Она же художник. Может, и удивится, но поймёт.

Аррион, всё ещё сидя в кресле, медленно провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него остатки того недавнего смеха и всю навалившуюся тяжесть. Его взгляд стал тяжёлым, усталым, но в глубине острым, как игла, готовой к уколу.

— В гардеробной, — сказал он наконец, не глядя на меня, а уставившись в окно, где уже вовсю пробудилось утро, слишком яркое, простое и живое для наших тёмных, витиеватых дел. — Зелёный ларец у трюмо. Слоновая кость, инкрустация серебром... безвкусно. Подарок ко дню совершеннолетия. Там... там могут быть остатки. От придворных маскарадов. — он сделал паузу, и в его голосе прозвучала та самая, едкая, саморазрушительная ирония, которая всегда появлялась, когда он касался чего-то личного, давно похороненного под слоями долга. — Времен моей юности, когда подобные глупости ещё могли считаться забавой, а не тактикой выживания.

Его слова повисли в воздухе, и в возникшей паузе я смотрела на него. Просто смотрела. На этот профиль, отточенный годами власти. На тень от густых ресниц, легшую на ту самую щёку, где минуту назад дёргался мускул. Он не отводил взгляд от окна, будто там, в слепящем свете, было написано решение всех его проблем. Но я видела другое. Видела, как его горло сглотнуло один раз, медленно и с усилием, будто проталкивая не слово, а целый острый камень признания. Его пальцы, лежавшие на столе, были совершенно неподвижны, но я знала...., знала кожей, костями, какое нечеловеческое напряжение сквозит в этой каменной позе.

Он впускал меня туда.

Не в гардеробную. Не к зелёному ларцу. Не где хранились карты вторжения и указы, а в окаменевшие осколки того времени, когда он ещё не был Императором Льда. Когда он мог позволить себе безвкусицу, маскарад, глупость. Туда, куда не заходил, наверное, ни один живой человек за все эти годы. Даже он сам боялся туда входить, потому что это пахло не властью, а пылью, забвением и горьковатым привкусом того, что навсегда утрачено.

Это было больше, чем доверие. Доверие можно оказать телохранителю, поставщику информации, даже любовнице. Это была капитуляция. Молчаливая, добровольная, совершенная без единого пафосного жеста. Он отдавал мне на растерзание самое незащищённое — своего юношу, того, кого уже не существовало.

Между нами, в прозрачном, колком утреннем воздухе, повисла нить. Тонкая, как паутина, но выдерживающая вес целого мира. Нить из того самого доверия, что пахнет не шелком и не льдом, а пылью на крышке ларца, воском потухших свечей и горьковатой сладостью давно забытых вин. Она дрожала от напряжения, и одним концом была обёрнута вокруг его сжатого кулака, а другим, вокруг моего внезапно замершего сердца.

— Отлично, — наконец выдохнула я, и мой голос прозвучал тише, чем я планировала, — Значит, марш в гардеробную, Ваше Бледное Высочество. Пришло время превратить тебя из грозы континента в изысканную тень былого величия. Только предупреждаю: если там, среди прочего, завалялись блёстки или стразы, я их тоже пущу в ход. Для создания эффекта «магического распада с элементами гламурного диссонанса». Зарек, я уверена, оценит такую… тотальную самоотдачу искусству. Ему такое и не снилось.