— Идеально, — с мрачным сарказмом протянула я. — Значит, весь вечер я буду сидеть с лицом заинтересованной дуры, кивать и думать о груше в моей комнате. Супер. А что насчёт платья? Орлетта, я так понимаю, уже точит ножницы и морально готовится к худшему?

— Мадам Орлетта... она в священном трепете, — сказала Лира с благоговейным ужасом. — Она изучала узоры перьев келебри через увеличительное стекло! Говорят, она придумала ткань, которая меняет оттенок при движении, от серебристо-северного до лёгкого зелёного намёка, как вспышка на шее птицы. Но это секрет! И... и она настаивает на корсете.

Я застонала.

— Нет. Только не корсет. Я в нём дышать не буду, не то что двигаться.

— Но госпожа, без корсета — неприлично! Силуэт должен быть... ясным. — Лира покраснела. — Мадам говорила, что сделает его «щадящим». С гибкими пластинами. И... она вшила в шов потайной кармашек.

Я насторожилась.

— Для чего?

— Ну... — Лира заёрзала. — На случай, если вам понадобится спрятать что-то плоское. Записку. Или... лезвие.

Мы смотрели друг на друга. В её глазах читался ужас перед этой мыслью, в моих растущее уважение к Орлетте. Женщина понимала суть моей работы.

— Ладно, — сдалась я. — Пусть шьёт. Но если я хоть раз почувствую, что ребро трещит, я разорву это произведение искусства голыми руками. Или придушу им кого-нибудь из послов для наглядности. А что насчёт оружия? Я же телохранитель. Не придут же они в броне, а я — с одним только корсетом и лезвием в потайном кармане?

— О! — Лира всплеснула руками, вспомнив. — Это самый тонкий момент! Придворным дамам на балу носить видимое оружие — моветон. Но для вас, как для телохранителя... вероятно, сделают исключение. Возможно, изящный кинжал. Или ... — она задумалась. — Могут предложить церемониальные доспехи. Лёгкие, парадные. Для виду.

— Доспехи? — я насторожилась, отодвигая пустую миску. — Какие ещё доспехи?

Именно в этот момент в дверь постучали. Хотя нет, не постучали — возвестили. Тяжело, мерно, с такой металлической интонацией, будто за дверью стоял не человек, а ходячая крепость, вежливо просящая впустить.

Лира встрепенулась.

— Э-э-э... войдите? — неуверенно сказала она, глядя на меня.

Но дверь уже открылась. Без моего разрешения. В проёме стояли два гвардейца в полном облачении Виктора, не дворцовой стражи, а именно его личная охрана, с теми самыми угрюмыми мордами на нагрудниках. Их взгляды скользнули по мне, сидящей в кресле в одном полотенце, по Лире, и прозрачно выразили полное отсутствие интереса к нашим персонам. Без единого слова они внесли... ящик.

Железный, массивный, с мрачной гравировкой в виде переплетённых цепей и стонущих лиц. Они поставили этот саркофаг посреди комнаты с таким видом, будто только что обезвредили мину сомнительной надёжности, развернулись и так же молча вышли, хлопнув дверью.

— Что это было? — прошептала Лира, вжавшись в стену. — Они... они даже не спросили разрешения войти!

— Это, дорогая, называется «наглость, сдобренная презрением», — процедила я, чувствуя, как по спине пробегают знакомые мурашки ярости. — Виктор шлёт привет.

Я подошла к ящику. Небрежно брошенная крышка поддалась без усилий, одним резким движением я опрокинула её прочь. Железо грохнулось об пол с таким треском, что закачались хрустальные подвески люстры.

Внутри… лежало ОНО. Ответ на мой вопрос о доспехах, если коротко… нет, коротко тут не получится. Нужен развёрнутый отчёт с привлечением свидетелей.

Это был памятник чьей-то больной фантазии, возведённый на фундаменте откровенной издевки. Позолота, тусклая и пошлая, уже слезала на углах, обнажая дешёвую сталь. Завитушки, от которых рябило в глазах, образовывали загадочные узоры, в которых при желании можно было разглядеть неприличные символы. Шипы торчали там, где их быть не должно, на внутренней стороне наручей и под мышками, явно рассчитанные на то, чтобы калечить владельца при первом же движении.

И повсюду свирепые рожи геральдических тварей, которые, казалось, корчились от стыда за своё уродство и за то, куда их прикрепили. Нагрудник напоминал дверцу сейфа, украшенную барельефом, который следовало назвать «Единорог, попавший в механическую мясорубку». К нему прилагались наручи, каждый из которых весил как гиря, с шипами, направленными не к врагу, а к моим собственным запястьям — гениальное инженерное решение.

Но венец творения — это был шлем. Цельный, в виде головы грифона с идиотски оскаленной пастью, из которой торчал сломанный клык. Глазницы — две узкие щели. Обзор — ноль. И, как вишенка на торте из дерьма, наплечник. Не наплечник, а целая архитектурная форма. Размером с таз. И на нём, будто бы невзначай, красовалась крошечная, но детализированная крепостная башня. С флажком, который при малейшем движении должен был жалобно болтаться.

Я онемела. Лира ахнула, прикрыв рот ладонью.

На самом верху этого великолепия лежала записка. Лаконичная, выдержанная в духе сухих военных рапортов, с фирменной печатью Виктора:

«В соответствии со статусом личного телохранителя Императора. Для должного вида и внушения трепета послам. Командор Виктор.»

Тишина повисла густая, как кисель. Я обошла ящик кругом, как дикое животное вокруг непонятной добычи. Но внутри бушевала не растерянность. Это была предельная, концентрированная ярость, достигшая такой плотности, что стала холодной и методичной.

Передо мной лежала не просто пакость. Лежал воплощённый абсурд. Физическое доказательство того, что правила этого мира могут не просто отличаться от моих, они могут быть намеренно извращены, чтобы сломать любую логику. И ярость уступила место другому чувству, острой, почти научной необходимости проверить.

Мне дико, до спазма в горле, захотелось примерить это безобразие.

«Прислали таки рабочую экипировку? — пронеслось в голове со свинцовой ясностью. — По форме — да. По статусу — положено. Прекрасно. Значит, я, как ответственный сотрудник, обязана проверить её на соответствие техзаданию. На подвижность, обзор и пригодность для отражения атак. Составлю подробный акт о списании. И приложу к нему свидетелей».

Это был последний, абсолютный тест на адекватность реальности. Если этот мир настолько сошёл с катушек, что этосчитается доспехом, то мне нужно было это ощутить. На своей шкуре. Прочувствовать вес каждой нелепой детали, невозможность движения, тупую враждебность этой конструкции к человеческому телу. Мне нужно было доказать себе, что я не схожу с ума. Что безумие — снаружи, в этом ящике. И лучший способ доказать — стать этим безумием на десять минут, чтобы затем сбросить его с себя и сохранить рассудок.

Это был эксперимент. Жестокий, но необходимый.

— Помоги, — бросила я Лире, вытаскивая шлем, который весил как гиря. — Нам нужно собрать данные для отчёта.

Мы вдвоём, кряхтя и спотыкаясь, извлекли из ящика нагрудник. Это была отдельная битва. Он был настолько тяжёлым и неудобным, что мы с Лирой, как два медвежонка с мёдом, едва не рухнули вместе с ним на пол.