— Насколько я могу судить, с ней все в порядке. Просто обморок. Но надо пройти дополнительное обследование.

— Пройдет, — жестко сказал я, — даже если мне придется лично вести ее за руку.

— И вот еще что, — врач достал из нагрудного кармана платок и протер ими очки, — ей пока не стоит жить одной. Состояние не критическое. Наоборот, она в очень хорошей форме, но вот такие афтершоки в виде потери сознания или приступов головной боли, будут сохраняться еще долго. И лучше, чтобы кто-то в этот момент был рядом. Тем более у нее на руках маленький ребенок.

— Я заберу их к себе

— А она согласится? — он водрузил очки обратно на нос и посмотрел на меня поверх оправы, — помнится, именно из-за вашего появления у нее начинались приступы, которые в дальнейшем привели к осложнениям в виде потери памяти.

— Согласится, — сказал я, — не ради меня или себя. Ради него.

Все это время Влад сидел у меня на руках и обнимал за шею, как будто боялся, что я исчезну и оставлю его одного.

Кровать была такой удобной, что не хотелось просыпаться. Подушка мягкая, одеяло теплое, легкое словно пух. Запах такой приятный. Знакомый.

Слишком знакомый…

У меня дома пахло иначе.

Я открыла глаза и не сразу поняла, где нахожусь. Что это за комната такая с высокими окнами от пола до потолка.

Потом дошло. Это та комната, которую выделили мне как няня в доме Бессонова…

Открытие так ошарашило, что некоторое время я не могла пошевелиться. Просто лежала, смотрела по сторонам изо всех сил пытаясь вспомнить, как тут оказалась. Даже под одеяло на всякий случай заглянула, чтобы убедиться, что в трусах.

Ну мало ли. Вдруг я начудила по полной, и забыла.

Кстати, удобно, сделал какую-нибудь глупость, а потом раз — и не помню. Это даже круче чем классическое «у меня лапки».

Мысли в голову лезли самые что ни на есть бестолковые, но потом их смело обжигающим:

— Где Влад?

Выкатившись из постели, я бросилась прочь из комнаты, в два прыжка оказалась возле деткой и ворвалась туда, словно чокнутый ураган. Внутри пусто.

Тогда я поскакала вниз. Вылетела с лестницы в холл и уже хотела завопить, подзывая Тамару, но тут взгляд упал на панорамное окно в гостиной, и я увидела за ним Тимура с Владом.

Муж качал сына на качелях и что-то говорил, а малыш счастливо улыбался.

Я смотрела на них, не в силах пошевелиться. Просто смотрела и сердце заходилось от этой картины. Тимур любил сына, так сильно и очевидно, что это невозможно было не заметить. Рядом с ним он превращался из холодного, жесткого, требовательного мужика совсем в другого человека. В того, кому хотелось доверять.

Чтобы не думать о собственной реакции я побежала обратно. Наскоро умылась, почистила зубы. Нашла в шкафу вещи, которые сохранились еще со времен моей работы тут в качестве няни и наскоро одевшись отправилась на улицу.

Сегодня было прохладно. Колючий осенний туман стелился над поселком, цепляя за фонарные столбы и верхушки берез в прилеске, подступающем вплотную к забору. Каждый глоток воздуха падал в легкие влажным комком.

Я накинула капюшон на голову, спрятала руки в карманах и направилась к качелям.

— А вот и мама, — сказал Бессонов, настороженно наблюдая за моим приближением

— Мама, — заулыбался сын, протягивая ко мне руки.

Я поцеловала его в прохладную мягкую щеку и теплые розовые ладошки и встала по другую сторону качелей

— Как самочувствие?

— Как я здесь оказалась? — ответила вопросом на вопрос

— Ты вчера вечером потеряла сознание. Врач сказал, что тебе нельзя оставаться одной, поэтому я забрал тебя домой.

— Мой дом не здесь, — упрямо повторила я.

— Здесь. И ты это знаешь. Я строил его для тебя.

— Спасибо. Конечно, но….

— Но? — переспросил Бессонов.

— Просто спасибо. Спасибо, что вчера быстро среагировал.

Какой смысл строить из себя недотрогу если он и правда помог? Даже подумать страшно, что было бы, не окажись Бессонова за стенкой. Влад бы все это время сидел один, рядом с матерью в отключке? Плакал бы? А если что-то случилось?

— Так как твое самочувствие?

— Никак, — я пожала плечами и, остановив качели, помогла сыну слезть с них. Он накатался и теперь с самым деловым видом отправился в песочницу, — чувствую себя так, словно катком переехало.

— Голова болит?

— Нет. Но ватная и слабость жуткая.

Тимур помолчал некоторое время, будто пытаясь подобрать слова, но потом тяжко вздохнул:

— Я больше тебя не отпущу. Хочешь обижайся, хочешь нет, но будешь жить здесь, со мной. Это не обсуждается. — его голос был спокоен и невозмутим. Без приказов, грозных взглядов и рычания, — я не хочу днями напролет думать, где ты, все ли с тобой в порядке, не грозит ли опасность Владу. Я знаю, что бешу тебя, но пока рано уходить в обособленное плавание, Ксень. Ты не готова.

Я и сама понимала, что мое решение поскорее отсоединиться ото всех, забрать сына и жить отдельно, было опрометчивым и неверным. Реальность такова, что несмотря на возвращение памяти, я еще не полностью восстановилась. И рисковать здоровьем и жизнью ребенка во имя своей потрепанной гордости и стремлению к независимости — это глупо.

— Ты прав, Тимур. Я поспешила. Мне лучше остаться здесь, — видя, как просветлела его физиономия, я поспешно добавила: — Я это делаю не потому, что хочу быть ближе к тебе, а потому что так безопаснее для Влада.

— Я знаю, — усмехнулся Тимур, — что это все не ради меня. Но мне если честно плевать. Ты будешь здесь, а это главное.

Непробиваемый! Я ему прямым текстом говорю, что не собираюсь быть с ним, а ему как горох об стенку.

Не к добру. Не иначе, как опять что-то задумал.

— Если попробуешь меня прогнуть, Бессонов, то глянусь всем, чем угодно. Я уеду на другой конец страны, так что не найдешь.

— Конечно, найду, — снова ноль сомнений, — ты меня плохо знаешь.

— О нет, дорогой мой, пока еще муж. Я прекрасно тебя знаю.

Я не стала озвучивать, что он самый упертый мужик на этом свете, но думаю он и без слов прочитал это в моем взгляде. Пожал плечами, мол, а кому сейчас легко. И все.

Мы гуляли еще, наверное, час, потом у Влада покраснел нос и пришлось возвращаться. Разделись, руки помыли и отправились на кухню, потому что подошло время обеда, а кто-то еще даже и не завтракал, ошалев от того, что проснулся в чужом доме.

Тамара при моем появлении смутилась. Еще одна лиса, которая помогала обвести меня вокруг пальца. Уж так горестно вздыхала, что у бедного Владика нет постоянной няни, даже обещала поговорить с хозяином, чтобы тот взял меня на полный рабочий день. Про жену его рассказывала, которую он очень любит, но совершил ошибку…

Она все прочитала по моему лицу — и обиду, и разочарование и злость. Только это ее не остановило.

Она подошла, бесцеремонно обняла одеревеневшую меня, и сказала:

— Я так рада, что ты вернулась, — поцеловала в щеку и добавила, — а теперь можешь продолжать злиться.

Отошла от меня, промакивая слезы и причитая о том, что это самый счастливый день в ее жизни.

Я аж растерялась от такого напора. Даже нормально злиться не получалось, когда ловила на себе откровенно радостный взгляд и улыбку, как бы говорящую — ворчи сколько хочешь, мы все равно тебя любим.

Дальше было странное время.

Я жила в доме, который Бессонов упрямо называл нашим, занималась сыном. Попутно проходила курсы повышения квалификации и смотрела вакансии в учебных центрах. А еще записалась на вождение. Если все сложится так, что я продолжу жить в этом доме, то мне придется садиться за руль, чтобы самостоятельно добираться на работу и отвозить Влада в сад.

Тимур вроде заикнулся, что даст автомобиль с водителем, но быстро свернул эту тему, перехватив взгляд разъяренного носорога, в которого я превращалась, стоило только заподозрить, что меня в чем-то хотели контролировать.