— Я… мне просто было очень обидно, — начала гнусавить она, нелепо дергая руками, — я хотела глянуть одним глазком.

— Глянуть?! Ты высунула свою морду из машины, посмела заговорить с моей женой, наплела ей не пойми чего.

— Я ничего не говорила, — проблеяла она, неуклюже хватаясь пальцами на склизкий доски. С первого раза ей это не удалось, и она снова ушла под воду, потом кое-как ухватилась, — я замерзла. Тимур, пожалуйста…

— Что ты сказала моей жене?

— Ничего! Я просто подошла спросить, как у нее дела. Как здоровье.

Я едва дернул головой, и парни снова отшвырнули ее от пристани.

— Тимур! Я плохо плаваю.

— Зато трындишь хорошо, — сквозь зубы процедил я, наблюдая за тем, как она барахтается в осеннем озере, — повторяю вопрос. Что ты сказала моей жене?

— Ничего, Тим. Ничего! — она продолжала упираться, не понимая, что с каждой секундой злит меня все сильнее, — Клянусь всем чем захочешь. Дай мне выйти из воды. Пожалуйста.

Прошлый раз я не тронул ее, потому что повода не было. Сам накосячил, сам и разбирался — случайная баба не виновата в том, что один долболоб, решил штаны за пределами дома спустить.

Теперь все изменилось.

Ксения снова в больнице, между нами трещина еще шире, чем была до этого и не осталось времени для маневров, и все потому что у одной курицы нет мозгов, и она возомнила, что если один раз ее чахлая жопа кого-то заинтересовала, то это дает ей право лезть в чужие семьи и жизни.

— Я могу торчать тут хоть весь день.

Ее подбородок нескончаемо дергался, зубы отстукивали бешеный ритм, а губы побледнели и приобрели голубоватый оттенок.

— Я буду жаловаться! — заверещала она, когда поняла, что нытье не действует.

— Кому? — хмыкнул я, обводя туманное озеро взглядом, — карасям?

— У меня есть знакомые! Такие, что шкуру с тебя спустят.

— Не льсти себе, никто не станет впрягаться за шалаву. Итак, Вера, я спрошу последний раз. И если ты не ответишь, то пеняй на себя.

— Что ты ко мне пристал? У жены бы своей спрашивал. Привез бы ее сюда и топил, сколько влезет.

— Она неприкосновенна. В отличие от некоторых, — я кивнул парням. Один из них закатал рукава, второй вытащил из прибрежных камышей старое весло. Пока просто для устрашения, но Веру моментально пробрало.

— Тимур, пожалуйста! — она тут же начала испуганно хныкать, — я все скажу, все что захочешь. Только позволь мне выйти на берег. Пожалуйста!

Ее вытащили за шкирку и бросили на пожухлую траву. Там, неуклюже перебирая копытами, она поднялась на колени и что-то невнятно пробухтела.

— Четче!

Она дернулась, будто я ударил, и промямлила чуть громче:

— Я сказала ей, что все это время мы с тобой…

Что ж, примерно это я и ожидал услышать.

— Что мы с тобой? Договаривай.

— Были вместе. И сейчас… и все то время, пока она валялась на больничной койке после аварии.

Сука.

— Нахрена? — просипел я

— Я просто хотела ускорить процесс. Думала, она взбесится, не простит, вы, наконец, разведетесь. Я не виновата, что она такая слабачка и снова повалилась!

— Еще слово в ее адрес и пойдешь кормить рыб.

Она начала истерить:

— Зачем она тебе? Я красивее. Лучше! У меня модельная внешность.

— А любят не за внешность, Верочка. Да и хрен ли толку от этой модельной внешности, когда в душе ничего кроме говна нет? — я обернулся к парням, — обувь забрать, сумку, телефон тоже. До ближайшей деревни километров десять. Пусть валит.

Она заревела:

— Тимур, пожалуйста, я больше не буду!

— Скажи спасибо, что легко отделалась. Если я еще хоть раз замечу тебя поблизости, разговор будет другим. Все поехали

Мы оставили ее у озера. И мне было насрать, дойдет она или нет.

Я отказывалась видеться с Ольгой все то время, пока находилась в больнице. Она приходила каждый день, но у меня просто не осталось душевных сил на разговор еще с одной обманщицей, поэтому запретила ее к себе пускать.

Наверное, это жестоко и неправильно, ведь все это время она была со мной, помогала, заботилась, но молчание — это тоже предательство. Как и то, что в последнее время она подыгрывала Бессонову в его попытках взять мою жизнь под контроль.

Однако, когда врач сказал, что со мной все в порядке и завтра будут выписывать, я все-таки решила поговорить с тетей.

Ольга пришла ко мне во второй половине дня, такая вся несчастная и разбитая, что у меня заломило в груди.

— Ксень, — прошептала она, подходя к кровати, — как ты?

Я пожала плечами:

— Нормально.

Дальше тишина. Я ощутила непривычное смятение в ее присутствии. Было неудобно и почему-то стыдно.

Нервно теребя в руках шарфик, она подошла ближе:

— Ксю…

Слова все-таки пришли, только легче не стало:

— Ты обманывала меня. Была заодно с Бессоновым.

У Ольги по щекам покатились слезы

— Девочка моя… прости. Я хотела защитить тебя. Пыталась… Как могла. Врачи сказали, что тебя надо оградить от стресса, что лучше пока не вспоминать. Вот мы с твоим мужем и затеяли все это, — всхлипывала она, — я увезла тебя на нашу старую квартиру, вернулась в точку до знакомства с ним. Тебе надо было восстановиться.

Мне было жалко ее до слез, но себя было жальче.

Я чувствовала себя бестолковой фарфоровой куколкой. Марионеткой, каждое движение которой было определено кем-то другим.

— Вы просто утопили меня во лжи. Вы оба!

Она сжалась так, будто боялась, что я ее ударю.

— Мы хотели как лучше.

Меня замутило. Не от того, что плохо себя чувствовала, нет. А потому что тошно было до отвращения

Хотели, как лучше. Защищали… А по факту просто превратили мой мир в сплошное вранье, направляли туда, куда считали нужным.

— А все, что творилось в последнее время? Это тоже чтобы меня защитить?

— Врач сказал, ты достаточно окрепла для принятия реальности. Поэтому решили, что пора постепенно приводить тебя в чувство. Влад растет, скоро начнет болтать и задавать вопросы. Ему нужна мама.

— Надо же… почти год, никто об этом не задумывался, а тут вдруг маму ребенку решили дать.

— Ксю, пожалуйста, — взмолилась она, — пойми, мы хотели как лучше, хотели оградить тебя от боли. Дать время на восстановление. После аварии ты была в таком состоянии, что мы все реально опасались за твою жизнь. Стоило только Бессонову появиться в палате у тебя начинался приступ. И после одного из них случился провал. Сработал какой-то внутренний защитный механизм и тебя откинуло назад. Я перепугалась, а врач сказал, что так лучше, что мозг сам себя защищает от потрясений. И что со временем это пройдет. Когда ты начнешь успокаиваться, память вернется. Надо только подождать

— И сколько бы это еще продолжалось, если бы ко мне не явилась та женщина? Месяц? Три? Пять? Я жила бы с ними под одной крышей, занималась бы Владом, считая его чужим ребенком, — сейчас точно стошнит, — Тимур постепенно окучивал бы меня, изображая принца на белом коне, пока я перезрелой сливой снова не упала бы к его ногам. А потом мы все должны были взяться за руки и, радостно подпрыгивая, поскакать в новую светлую жизнь? Такой, был план?

— Мы думали так будет лучше, — в который раз повторила тетя.

— Лучше… Тимур приложил руку к моему увольнению у Светланы?

Она опустила взгляд на смятый шарфик в своих руках, подтверждая мои предположение

— Потоп-то хоть настоящий был? Или тоже Тимур постарался?

Поймав ее сдавленный кивок, я криво усмехнулась,

— М-да… стратег…

Ольга помялась с ноги на ногу, потом робко спросила:

— Врач сказал, тебя завтра выписывают. Во сколько за тобой приехать?

— Ни во сколько. Я больше не буду с тобой жить. У меня есть свое жилье, в городе.

Да, у меня оказывается была своя квартира. Небольшая, но уютная, которая досталась в наследство от отца, незадолго до того, как я познакомилась с Тимуром, и о которой я тоже благополучно забыла, как и обо всем остальном относящемся к тому периоду времени.