Кто бы знал, как сильно это меня вымораживало. Хотелось схватить за плечи. Хорошенько встряхнуть и прокричать:

— Посмотри на меня! Это же я.

Ксения не купилась ни на оплату, ни на график и вместо того, чтобы с радостью согласиться, попыталась аккуратно убедить меня в том, что совершенно не подходит на роль няни для моего сына.

Ее желание уйти было практически осязаемым. Обычно, когда хотят устроиться на работу, начинают всячески себя нахваливать, а Ксения, наоборот, прямым текстом говорила:

— Вы можете нанять любую няню

Да сдались мне эти няни! Я хочу, чтобы ты была здесь. Рядом с нами, как прежде. Хочу, чтобы Влад радостно смеялся и говорил «мама», а я снова купался в улыбках и взглядах, наполненных любовью

Да, я гребаный эгоист. По совместительству собственник и тиран. Идиот, который сам все сломал, своими собственными руками…

От нереальности происходящего, от неправильности этого момента, меня просто прибило. Сидел перед ней, как идиот, и двух слов не мог нормально связать. Все мое красноречие, весь опыт и умение манипулировать людьми в этот момент просто испарились.

Тимур Бессонов чувствовал себя беспомощным котенком и не знал, что делать дальше. Скажи кому — засмеют.

Приказать? А кто я такой, чтобы ей приказывать? Обнаглевший посторонний, которого она запросто пошлет?

Заставить? Удержать силой? Я могу.

Только что это даст, кроме презрения и страха?

Эту проблему не решить привычными мне методами. Не продавить, не прогнуть.

Мне не нужен ее страх и вынужденное повиновение. Я не хотел в ее глазах снова становиться самовлюбленным чудовищем, которого волнуют только его собственные желания. Я хотел вернуть ее любовь.

И козырь у меня был только один. Влад.

Мой расчет был простым. Она должна находиться рядом с сыном. Должна почувствовать. Вспомнить. Понять.

А я…я стану ради нее другим.

Она тоже изменилась. Научилась выстраивать границы и не пускать за них посторонних. Меня, например.

И это было просто пипец как выматывающее. На каждую мою реплику, иногда откровенно провоцирующую, она отвечала сдержанно, но твердо. Не прогибаясь, раз за разом подчеркивая, что не собирается идти у меня на поводу.

Я гордился ей. Честно. Даже несмотря на то, что отчаянно хотелось подскочить к ней, схватить за плечо и хорошенько встряхнуть

Все правильно девочка. Ты молодец. С такими как я иначе нельзя, иначе корона начинает сдавливать мозги.

Потом она поинтересовалась матерью Влада.

— Тебя интересует женат ли я?

Провокационный вопрос. Мне хотелось увидеть хоть какую-то реакцию— смятение, покрасневшие щеки, прикушенную губу. Что угодно, что выдало бы ее интерес к моей персоне.

Но нет, Ксения снова провела границы:

— Меня интересует исключительно мать ребенка. Потому что даже если сейчас собеседование проводите вы, то в дальнейшем, основной контакт по малышу будет именно с матерью.

— Скажем так…она жива, здорова, но не с нами.

Это просто мясорубка какая-то. Меня аж колотить изнутри начало.

— Это не мое дело, но возможно ребенку лучше быть с родной матерью, чем с нянями.

Серьезно? Ксень, не издевайся надо мной. Пожалуйста. Я и так на грани.

Все, что мне удалось из себя выдавить, это убогое:

— Возможно.

В ответ она прохладно улыбнулась и встала:

— В любом случае, мне кажется, собеседование можно считать законченным.

Она отказалась встречаться с Владом, и мне пришлось в спешном порядке звонить Тамаре, чтобы они зашли в дом.

Наверное, я всё-таки ждал чуда. Ждал, что сейчас она увидит его, и тут же все вспомнит. И мы уже будем решать наши проблемы и то, как жить дальше, а не танцевать в темноте, словно слепые котята.

Увы не сработало.

Она увидела его…

Если бы кто-нибудь когда-нибудь сказал мне, что я буду задыхаться, наблюдая за тем, как Ксения улыбается сыну, а потом говорит, что он похож на меня, я бы сказал, что этот кто-то полный идиот. А сейчас…сейчас мне хотелось сдохнуть от того, во что прекратилась наша жизнь. Это настолько неправильно, настолько больно, что невозможно найти слов, чтобы как-то сгладить ситуацию.

Тамара, бледная как смерть, чуть ли не ревела. Смотрела на меня, глазами, полными непролитых слез, и взглядом умоляла что-то сделать.

Я жадно, чуть ли не до боли всматривался в ее лицо, пытаясь уловить хоть малейшие признаки узнавания, но все было тихо. Даже если у Ксении что-то где-то кольнуло, снаружи она оставалась все так же спокойна.

Еще я боялся срыва. Боялся, что ей снова станет плохо, как тогда в больнице после аварии. Когда стоило ей увидеть меня, так начиналась форменная истерика, во время которой я чувствовал себя беспомощным куском дерьма.

Я ничего не мог исправить. Ничего. Все мои связи, деньги, влияние оказались бесполезными погремушками. Мои слова ничего не значили. Мои желания годились только для того, чтобы ими подтереться. Я тогда приходил домой, в пустую спальню и часами сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Это был ад.

Сейчас не произошло ни срыва, ни узнавания. Это не победа, и не проигрыш. Эта наша новая реальность, с которой надо что-то делать.

— Я подумаю над вашим предложением, — сказала Ксения и только глухой идиот не расслышал бы в этом отказ. Таким тоном обещают перезвонить после собеседования и никогда не перезванивают.

— Она не вспомнила, — грустно сказала Тамара, когда дверь за нашей гостьей закрылась, — а я так надеялась…

— Я тоже.

Влад сурово нахмурился. Такой маленький и такой серьезный. Он бы наверняка улыбался чаще, если бы с ним была мать, которая в нем души не чает, которая бы зацеловывала его с ног до головы, читала по вечерам сказки и дарила свою любовь.

Я взял его на руки и отправился в детскую, на ходу извиняясь за нашу дурацкую неправильную жизнь.

Прости парень. Я все просрал.

Чуть позже позвонила Ольга:

— Как все прошло?

— Никак.

— Она не узнала?

— Нет.

— На работу согласилась?

— Нет.

В трубке раздался надсадный вздох:

— Сказала почему?

— Мы не настолько близки, чтобы обсуждать такие вещи, — скривился я.

А когда-то могли обсуждать все, что угодно…

— Ладно, приедет — я у нее все выспрошу.

Мне вдруг отчаянно захотелось услышать правду от самой Ксении, поэтому:

— Наберешь меня и поставишь на громкую связь.

— Но…

— Сделаешь так, как я сказал.

Недовольство Ольги ощущалось даже через трубку, но, когда меня волновали такие мелочи?

Звонок прозвучал примерно через час. Я тут же схватил трубку, потому что все это время ждал.

— Поднимается, — коротко сказала Ольга.

Затем раздался шорох — она опустила телефон в карман, а спустя пару минут я услышав бодрое Ксенькино:

— А вот и я!

Она даже звучала не так, как со мной. Живее, задорнее, от души. Тогда как мне достался лишь настороженный холод.

— Как все прошло?

— Мимо, — с нескрываемой радостью.

Скрипнув зубами, я продолжал подслушивать, а Ольга, старая лиса, плавно выводила разговор в нужное русло:

— Тебе не понравился ребенок?

Тут же возмутилась Ксения:

— Ты что! Не говори так! Там чудесный пацан. Я его правда только мельком видела, буквально две минуты перед уходом, но мне понравился. Русый, щеки пухлые, а глаза темные, как у отца.

Только глаза… в остальном он копия ты, просто ты не рассмотрела этого. Не потому, что слепа или невнимательна, а потому что даже мысли не допускала, что такое возможно.

— А вот папаня у него упаси боже…

Я поморщился. Неприятно слышать, когда тебя критикуют. Я ведь привык к почитанию. Привык к тому, что такой охрененный, что все вокруг должны восторженно и с придыханием падать на колени от одного моего взгляда.

Ксения никуда падать не собиралась. Наоборот, прошлась так, что у меня морда совсем скисла.