— А разве из-за любимых больно не бывает? — философски поинтересовалась я, — разве из-за них не страдают? Они наоборот еще больнее делают.

Ольга уставилась на меня как-то уж слишком хмуро и подозрительно, будто какой-то тайный смысл в моих словах услышала, я даже смутилась:

— Что? Разве я не права?

Она тяжко вздохнула:

— Ничего, Ксения, ничего. Я просто…

— Просто переживаешь за меня. Я помню. Но не стоит уж так активно это делать.

— Я просто хочу, чтобы ты была счастлива.

— А кто ж этого не хочет? Счастье всем нужно будет.

Ольга сокрушенно покачала головой и отправилась в кухню, а я за ней:

— И вообще, с чего ты решила, что с Денисом у нас счастья не получится. Может, он тот, кто послан мне судьбой.

— Нет.

— Почему?

— Потому что! — сердито сказала она.

— Порой, я тебя вообще не понимаю.

— Конечно, не понимает она. Я же ведь ерунду говорю, ворчу как бабка старая.

— Я такого не говорила…

— И вообще старомодная как мамонт.

— Оль…

— В какую-то любовь нелепую верю.

— Все не ворчи! — я обняла ее сзади и положила голову на плечо, — я знаю, что ты обо мне заботишься и переживаешь. А после аварии и вовсе боишься выпускать из дома, но…надо жить дальше. Нельзя постоянно прятаться.

Я старалась говорить беззаботно и с позитивом, но тетя неожиданно расплакалась.

— Ты чего?

— Все, хорошо, Ксю. — надломлено просипела она, уткнувшись в ладони, — Все хорошо.

— А почему тогда плачешь?

Она покачала головой, отказываясь отвечать. И сколько бы я ее ни пытала, ничего кроме сдавленного «просто нервы», так и не прозвучало.

Странная она.

Может, напряжение последних дней накопилось — соседи еще дважды скандалить приходили из-за протечки. Может, экстраполировала на меня неудачный опыт своей молодости. Я не знаю.

Но уезжала на работу с таким ощущение, будто на плечах каменная плита. Не выпрямиться. Не вздохнуть. Тяжко.

Зато на работе меня встретили с улыбкой.

Влад меня как увидел, так завизжал от восторга и со всех ног бросился в мои объятия.

— Привет, хулиган, — я подхватила его на руки и поцеловала в румяную щечку, — соскучился?

Вместо ответа — детские объятия. Такие крепкие и искренние, что защемило в душе.

Чувствуя, как внутри расползается приятное, щемяще-нежное тепло, я обняла его в ответ и снова поцеловала, поглаживая по худенькой спинке.

За этим занятием нас и застал Тимур. Наградил меня хмурым взглядом очень занятого повелителя, бросил небрежное:

— Доброе утро, Ксения, — и направился к выходу.

— Доброе, — проворчала ему вслед, поймав неожиданный укол разочарования.

Не знаю почему, но меня задевало то, как он каждое утро проходил мимо, словно я была предметом интерьера — стулом или ковром на полу. Никогда не остановится, не спросит, как у нас дела.

Не то, чтобы я жаждала его внимания, скорее наоборот— чем он дальше, тем легче дышать, но откровенное равнодушие цепляло. А собственная реакция на эту ситуацию, мягко говоря, удивляла. Мне было не все равно.

Я злилась и одновременно с этим недоумевала.

Так хотел заполучить меня в няни, а теперь полный игнор. Это как вообще называется?

Однако уже в тот же день, я отчаянно пожалела о своих переживаниях относительно его равнодушия.

Потому что Тимур заявился домой за пару часов до моего ухода.

— Я могу быть свободна, раз вы пришли раньше? — неуверенно просила я, наблюдая за тем, как он подхватывает весело смеющегося Влада на руки.

Мальчик был в восторге от своего отца, и это видно невооруженным взглядом.

Болтуном Влад не был, и когда мы играли или занимались, в основном молчал, лишь изредка выдавая «на», «дай» и жестами указывая на нужную вещь. Использовал упрощенные названия: собачка — «ава», молоток — «тут-тук» и все в таком же духе, а тут ясно и отчетливо сказал:

— Папа.

Это прозвучало так мягко, так трогательно и с такой любовью, что у меня в горле запершило. Невозможно оставаться равнодушными рядом с открытой детской любовью.

Удерживая сына на руках, Бессонов с прохладной улыбкой поинтересовался у меня:

— С чего бы это? Рабочий день восемь часов, — постучал пальцем по циферблату своих дорогих часов, — или уже наработалась?

— Я подумала, что вам не захочется, чтобы дома были посторонние. Я буду мешать.

Он смерил меня тяжелым взглядом:

— Твое присутствие в доме мне совершенно не мешает, Ксения.

Зато твое мне очень мешает…

Прямо до дрожи.

Только сейчас я поняла, как хорошо и спокойно было работать без него. Ничто не стесняло, не мешало, не заставляло тревожно прислушиваться.

А сейчас будто и стены стали ближе друг к другу, и потолок опустился, и воздух стал слишком горячим.

А тем временем Влад, решив, что с него хватит скупого отцовского внимания, потянулся ко мне. Пришлось принимать, старательно делая вид, что меня не напрягает столь близкий контакт с его родителем, что не прострелило до самых пяток, когда наши руки соприкоснулись в момент передачи ребенка.

— Так, малыш, пойдем-ка в детскую. А то папа твой устал и, наверняка, хочет отдохнуть в тишине и покое, а мы тут с тобой всю гостиную игрушками заняли.

Почему-то из всех мест в доме, мне больше всего нравилось именно тут. Высокие окна, светло-серый удобный диван, стоявший полукругом, мягкий светлый ковер.

Сердце дома, которое почему-то отчаянно к себе манило. Но сейчас настойчиво хотелось перебраться на второй этаж, подальше от Бессонова, рядом с которым у меня внезапно начиналась совершенно неуместная тахикардия.

— Не надо. Оставайтесь здесь.

— Но…

— Оставайтесь. Я приду позже.

Куда он собрался приходить? К нам?

А можно не надо, пожалуйста?

Я к таким экспериментам не готова!

Под стальным взглядом Тимура, я пыталась придумать отговорку, причину по которой не надо этого делать, но в голову не приходило ни одной достойной мысли. И когда, нужные слова так и не родились, тяжко вздохнула.

А Бессонов криво усмехнулся:

— Все? Бунт окончен? Занимайся ребенком, — и ушел.

Мы с Владом опустились на ковер. Мальчик тут же принялся строить башенку, но неправильно подобрал размеры фигурок, поэтому она упала.

— Так не пойдет, малыш, — ласково улыбнулась я, — Давай я тебе покажу, как надо.

Постаравшись абстрагироваться от незримого присутствия его отца, я сконцентрировалась на ребенке. В конце концом мне платят не за переживания и дурацкие дрожащие коленки, а за работу.

В простой игре мы повторили цвета и формы, потом пошли в ход яркие выразительные фигурки животных. Мы вспомнили, что корова это «му-у», а курочка «ко-ко-ко». Потом пытались их нарисовать.

…А потом к нам присоединился Тимур. Просто пришел с ноутбуком подмышкой, сел в кресло и принялся за свои дела.

Ничего не говорил, даже не смотрел на нас, но я и без того чувствовала себя как на иголках. Его молчаливое присутствие давило.

Все мои чувства обнажились до предела.

Я улавливала любое его движение, даже если это был изгиб брови. Даже казалось, слышу, как размеренно бьется мужское сердце.

Не могла отделаться от ощущения, что нахожусь в клетке рядом с ленивым хищником. Да, сейчас он сыт и спокоен, но надолго ли?

Его одеколон — ненавязчивый, но терпкий и дорогой, только усиливал это впечатление. Кожа и табак, на подложке из кедра. Его запах. Другой бы ему просто не подошел.

Чтобы отвлечься, я затеяла с Владом пальчиковые игры.

— Мы капусту рубим-рубим, мы морковку трем-трем…

Я показывала движения руками, а мальчик со всей старательностью повторял за мной. И рубил, и тер, и солил, и мял. При этом так сосредоточенно морщил лобик и шевелил губами, что я не смогла удержать улыбку.

А потом зачем-то глянула не его отца.

Чуть сдвинув ноутбук в сторону, Тимур, не отрываясь, смотрел на нас.

Решил убедиться, что я подхожу для присмотра за его сыном? Что ж, имеет право.