— Командир… — снова начал Штайнер, но я поднял руку, заставляя его замолчать.

Я смотрел, как авангард этой реки, самые быстрые, самые отчаянные, приближается к первой линии нашей обороны. К натянутой колючей проволоке, за которой, в наспех вырытых окопах, залегли мои пулемётчики. Они были в нескольких сотнях метров. И они продолжали идти, брести, не разбирая дороги, их пустые глаза были устремлены на наши стены, как на единственный маяк в океане мрака.

— Штайнер, — сказал я, и мой голос прозвучал глухо, как будто я говорил из-под земли. — Прикажи своим людям держать себя в руках. Ни одного выстрела без моей команды. Пусть подойдут.

Машина заработала. Огромный, бездушный, но до отвращения эффективный механизм, который я спроектировал в своём мозгу, ожил, приводимый в движение сотнями моих солдат, превратившихся в его безликие шестерёнки. План «Фильтр», звучало чисто, почти по-научному. На деле же это был конвейер по переработке человеческого отчаяния, и я был его главным конструктором.

Первый кордон, наша «Красная зона», ощетинился сталью. Три ряда колючей проволоки, намотанной на вбитые в мёрзлую землю толстые колья, перегородили вход в долину, оставив лишь один узкий, метров в пятьдесят шириной, проход. По обе стороны от этого прохода, на склонах, в тщательно замаскированных гнёздах, залегли мои пулемётные расчёты. Четыре тяжёлых агрегата, плюющихся смертью на паровой тяге. Их стволы, накрытые брезентом, смотрели прямо на проход. Любой, кто сунулся бы напролом, превратился бы в кровавую кашу за считанные секунды.

В самом проходе, перед ним и за ним, выстроились три шеренги моих лучших «Ястребов». В первом ряду щитовики в кирасах, вторая и третья с винтовками за спиной и короткими штурмовыми тесаками на поясе. Их лица были скрыты стальными шлемами, превращая их в безликую, несокрушимую стену.

Когда первые ряды беженцев, самые отчаявшиеся, самые быстрые, доплелись до этого кордона, они замерли. В их пустых глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на осознание, они упёрлись в стену. Не каменную, а стальную, холодную и безразличную.

Я стоял на небольшой деревянной вышке, возведённой прямо за спинами моих солдат. Рядом со мной был Эссен и несколько связистов с сигнальными флажками. Я взял рупор, усиленный простеньким руническим заклинанием. Мой голос, громкий, металлический, безэмоциональный, ударил по толпе, заставив их вздрогнуть.

— Внимание! Говорит комендант крепости Штольценбург! Вы вошли на территорию герцогства Вальдемар! Дальнейшее продвижение запрещено!

Толпа загудела. Из передних рядов послышались крики, в которых смешались мольба, гнев и отчаяние.

— Пустите! У нас дети! Мы умираем!

— Дайте еды! Воды!

— Мы не враги!

Я дождался, пока волна криков немного спадёт.

— Помощь будет оказана, — продолжил я всё тем же ровным голосом. — Но на наших условиях. Порядок следующий, всё оружие, до последнего ножа, складывается в кучу перед нашими солдатами. После этого вы проходите дальше, группами по сто человек. Любая попытка пронести оружие, любая попытка прорвать оцепление будет расценена как нападение на солдат герцога. И будет подавлена немедленно и без предупреждения.

Я указал на склоны, где мои люди по моей команде сдёрнули брезент с пулемётов. Тусклый блеск их медных кожухов на фоне серого неба был красноречивее любых слов.

— У вас есть выбор, — закончил я. — Либо вы подчиняетесь нашим правилам и получаете шанс выжить. Либо вы умираете здесь. Выбирайте.

Наступила тишина, тяжёлая, давящая. Люди в передних рядах смотрели то на наши винтовки, то на пулемёты, то на своих истощённых детей. Я видел, как в их глазах борется отчаяние с инстинктом самосохранения.

И вот один, здоровенный мужик в кольчуге, с безумными глазами, выхватил из-за пояса топор.

— Да кто вы такие, псы! — взревел он. — Мы умирали там, пока вы тут жирели! Мы пройдём!

Он сделал шаг вперёд, занося топор. Я даже не дёрнулся. Сержант Ганс, стоявший во второй шеренге, сделал короткое, почти ленивое движение. Грохнул выстрел, мужик со стоном рухнул в грязь, выронив топор. Никто не бросился ему на помощь. Этот короткий, жестокий урок был усвоен мгновенно.

И процесс пошёл. Медленно, со скрипом, но пошёл. Первый, самый старый, бросил на землю свой охотничий нож. За ним второй вытащил из-за голенища короткий кинжал. Третий, со слезами на глазах, расстался с фамильным мечом. Через полчаса перед моими солдатами выросла целая гора оружия. Топоры, самодельные пики, дорогие дворянские шпаги, крестьянские вилы. Целый арсенал отчаяния.

Началась сортировка, мои солдаты, как бездушные автоматы, отделяли от толпы группы по сто человек и гнали их дальше, в «Жёлтую зону». Там их уже ждали следующие команды.

— Мужчины налево! Женщины и дети направо! Живее, живее, не задерживаем!

Плач, крики, мольбы. Семьи, которые прошли вместе через ад, теперь разлучали. Мужья пытались остаться с жёнами, матери не хотели отпускать сыновей-подростков. Мои солдаты действовали жёстко, но без лишней жестокости. Уговоры, толчки, иногда короткий удар прикладом для особо непонятливых.

— Это бесчеловечно, командир, — прошептал Эссен, глядя на эту сцену.

— Это необходимо, барон, — тихо ответил ему. — Смешанная, паникующая толпа неуправляема.

После разделения начинался самый унизительный этап, полный досмотр. Палатки, где работали мои поисковые группы, стояли в отдалении. Туда заводили по десять человек.

— Раздеваться! Всё до нитки! Одежду в одну кучу, личные вещи в другую!

Я специально поставил на этот этап самых чёрствых, самых циничных ветеранов и нескольких неко, чьё чутьё на магию было незаменимо. Они не смотрели на людей, они смотрели на вещи. Прощупывали каждый шов, проверяли каждую пряжку, каждый амулет. Любой подозрительный предмет тут же летел в специальный ящик, который потом сожгут.

Я видел, как молодая девушка, краснея и плача от стыда, снимает с себя последнее, убогое платье под безразличным взглядом солдата. Видел, как у старика отбирают медальон с портретом его, видимо, покойной жены, потому что он показался подозрительным. Каждое такое действие было маленькой смертью, убийством последнего, что у них оставалось, их достоинства.

Но это работало, за первые несколько часов мои «чистильщики» нашли два десятка зачарованных предметов. В основном, дешёвые амулеты удачи. Но попалось и три артефакта для маскировки. Простенькие, способные лишь слегка изменить черты лица, но для шпиона в толпе, более чем достаточно. Я приказал выставить их на всеобщее обозрение у входа в зону досмотра, как наглядное пособие, почему мы это делаем. Ропот недовольства сразу поутих.

После досмотра медицинский осмотр. Врачи, которых я собрал со всего гарнизона, работали на износ. Они осматривали людей бегло, но внимательно. Язык, кожа, глаза. Любой признак болезни, и человека тут же подхватывали санитары и тащили в карантинный сектор. Это была самая страшная зона, обнесённая двойным рядом колючей проволоки. Все понимали, что это билет в один конец.

И только потом, пройдя все эти круги ада, измождённые, униженные, голые в прямом и переносном смысле, они попадали в «Зелёную зону». Здесь им выдавали одинаковую серую робу из грубой мешковины, миску горячей, жидкой похлёбки и указывали место в огромной палатке, матерей с маленькими детьми селили в бараки.

Я стоял на вышке и смотрел, как работает мой конвейер. Вход — ревущая, хаотичная река отчаяния. Выход — аккуратные, упорядоченные ручейки серой, безликой массы. Система работала, я чувствовал себя одновременно и гением, и чудовищем. Спасал их от голодной смерти, но отнимал у них всё, что делало их людьми. И я не знал, что страшнее.

К вечеру, когда первые несколько тысяч были «обработаны», ко мне подошёл фон Клюге. Его лицо было цвета его же похлёбки.

— Командир, — прохрипел он, протягивая мне свои расчёты. — Если они будут прибывать с такой же скоростью, наши запасы зерна кончатся через четыре дня. Неделю, если мы урежем паёк для гарнизона. Это катастрофа.