— Это безумие! — заверещал интендант фон Клюге, вскакивая и размахивая своими амбарными книгами, как священник кадилом. — Какой поход⁈ У нас запасов на три недели осадной жизни! Если мы двинем армию на восток, мы умрём с голоду на полпути! А если беженцы прорвутся, они сожрут всё, что у нас осталось, за три дня! Мы в ловушке!

Они кричали, перебивая друг друга. Старый генерал, боявшийся чумы больше, чем эльфов. Орк, для которого честь и долг перед своим народом были важнее любой стратегии. Паникёр-интендант, видевший мир через призму пустых складов. И аристократы, которые просто хотели, чтобы всё это закончилось, чтобы они снова могли вернуться в свои замки, к своим охотам и балам. У каждого была своя правда, и каждая из этих правд вела нас прямиком в могилу.

Я молчал. Я дал им выговориться, выплеснуть свой страх, свою ярость. Смотрел, как они мечутся в этой бетонной коробке, как звери в клетке, не видя выхода. А потом, когда они выдохлись, когда крики сменились тяжёлым, прерывистым дыханием, я встал.

В каземате мгновенно наступила тишина. Все взгляды устремились на меня. Они ждали, что я выберу один из их идиотских планов, что я приму чью-то сторону.

— Вы закончили? — мой голос прозвучал тихо, но в этой гулкой тишине он крайне резко. — Отлично. А теперь послушайте, что будет на самом деле.

Я обвёл их всех медленным, тяжёлым взглядом.

— Генерал Штайнер, вы предлагаете закрыть перевал и расстреливать беженцев. Хороший план. Надёжный. Только вот что вы будете делать, когда через месяц армия тёмных эльфов, закончив геноцид орков на востоке, придёт сюда и возьмёт нас в осаду? Кто будет сражаться на вашей стороне? Призраки тех женщин и детей, которых вы расстреляли на перевале? Вы потеряете главного союзника и останетесь один на один с врагом, который стал только сильнее.

Я перевёл взгляд на Грома.

— Ты, Гром, хочешь немедленно идти в степи. Честный, доблестный порыв. Но что будет с твоими воинами, когда у них за спиной сотни тысяч голодных, озлобленных беженцев прорвут наши кордоны и сожгут наши склады? Твои орки будут умирать от эльфийских мечей, зная, что их семьи здесь, в форте, умирают от голода. А когда с запада придёт та новая нечисть, что выжгла Вестмарк, ударит нам в спину, кто её остановит? Ты?

Я посмотрел на фон Клюге.

— А вы, интендант, предлагаете просто сидеть и ждать, пока кончится еда. Гениально. Даже комментировать не буду.

Наступила тишина. Тяжёлая, давящая тишина осознания. Они впервые посмотрели на ситуацию не со своей колокольни, а с моей. И то, что они увидели, им очень не понравилось.

— Но… что же делать? — прошептал Штайнер, и в его голосе впервые прозвучало не возмущение, а растерянность. — Выхода нет.

— Выход есть всегда, — отрезал я. — Просто он не всегда вам нравится. Мы не будем выбирать между западом и востоком. Мы не будем выбирать между беженцами и орками. Мы будем действовать на обоих фронтах. Одновременно.

В каземате снова повисла тишина. Но теперь это была тишина абсолютного, тотального непонимания. Они смотрели на меня, как на сумасшедшего, который только что предложил потушить пожар бензином.

— Но… как? — выдавил из себя Эссен. — У нас одна армия! Мы не можем разорвать её на части!

— Можем. И разорвём, — мой голос был твёрд, как сталь. Я подошёл к карте. — Армия будет разделена.

Я посмотрел на Элизабет, которая всё это время молча стояла в углу, наблюдая за этим цирком. Она единственная, кто не выглядел удивлённой, ведь моя супруга уже довольно неплохо знала меня.

— Элизабет, ты возьмёшь кавалерию, лучших из «Ястребов», самых метких, самых выносливых. И всех орков, которые ещё способны держать оружие и подчиняться Грому. Вы уходите на восток.

— На убой, — выдохнул Штайнер.

— На партизанскую войну, — поправил я его, не отрывая взгляда от жены. — Ваша задача не вступать в генеральное сражение. Ваша задача стать для них занозой в заднице. Постоянной, болезненной, кровоточащей. Нападать на караваны, сжигать фураж, убивать мелкие отряды. Вы должны оттянуть на себя их силы, заставить их гоняться за вами по всей степи. И самое главное, вы должны найти и спасти выживших и всем нам выиграть мне время.

Я подошёл к ней вплотную, её лицо было бледным, но спокойным. В глазах не было страха, только понимание. Она знала, что я посылаю её на самоубийственную миссию.

— Я справлюсь, — тихо сказала она.

— Знаю, — так же тихо ответил я. — Возвращайся домой, помни, я жду тебя обратно.

Затем я повернулся к остальным.

— Основные силы остаются здесь. С генералом Штайнером и со мной. Мы не будем строить стену, чтобы остановить цунами. Мы построим плотину с системой шлюзов, создадим фильтр.

Я смотрел в их ошарашенные, ничего не понимающие лица и знал, что самая тяжёлая часть ещё впереди. Мне предстояло объяснить этим людям, воспитанным на кодексах чести и рыцарских балладах, что такое промышленный подход к человеческому отчаянию. И я знал, что им это очень не понравится.

Я дал им несколько секунд, чтобы переварить услышанное. Судя по выражению их лиц, получалось плохо. Генерал Штайнер смотрел на меня так, будто я только что предложил ему съесть собственную лошадь. Фон Клюге, мой паникёр-интендант, казалось, вот-вот хлопнется в обморок, его рука судорожно теребила воротник, словно тот мешал ему дышать. Даже мои «Ястребы», самые верные и проверенные, смотрели на меня с плохо скрываемым недоумением. Разделить армию перед лицом двух угроз? Отправить лучшую, самую мобильную её часть в самоубийственный рейд? Это противоречило всем канонам военной науки, которые я сам же в них и вбивал.

— Фильтр? — наконец выдавил из себя Штайнер, и в его голосе смешались недоумение и подозрительность. — Что ещё за фильтр, магистр? Вы собираетесь просеивать их через сито, как муку?

— Именно, генерал, — кивнул я, подходя к карте и расчищая на ней место от посторонних бумаг. — Только вместо муки у нас будут человеческие жизни, а вместо сита система, которую мы построим.

Я взял кусок угля и прямо на карте, поверх изгибов рек и обозначений лесов, начал чертить.

— Смотрите. Наше людское цунами нельзя остановить стеной, его просто смоет. Но его можно направить в заранее подготовленное русло, разбить на потоки, снизить его разрушительную силу и использовать энергию воды в своих целях.

Я обвёл широкую долину перед Глоткой Грифона.

— Вся долина превращается в один большой приёмный пункт. Мы разделим её на три зоны. Зона «А», красная, это первый контакт. Здесь, на входе в долину, мы ставим первый кордон. Жесткий, без сантиментов. Задача — полная остановка потока, первичный досмотр и разоружение.

— Разоружение? — переспросил Штайнер. — Они же будут сопротивляться! Среди них есть вооружённые отряды, остатки разбитых армий!

— Поэтому кордон и будет жёстким, — отрезал я. — Пулемётные гнёзда на склонах, несколько рядов колючей проволоки. Любая попытка прорваться с оружием будет пресекаться немедленно и максимально жестоко. Огонь на поражение без предупреждения. У них будет выбор: либо они бросают оружие и входят в нашу систему, либо умирают на подходах. Уверен, большинство выберет первое. Тех, кто выберет второе, мы просто закопаем, экономия ресурсов и на наших нервов.

Фон Клюге издал звук, похожий на стон.

— После разоружения они попадают в зону «Б», жёлтую. Это и есть сам фильтр, гигантский накопитель, разбитый на сектора. Сектор один мужчины. Сектор два женщины и дети. Сектор три больные и раненые, это карантин.

Я посмотрел прямо в глаза Штайнеру.

— И вот здесь начинается самое интересное, генерал. Полная проверка. Каждого. До гола.

По каземату пронёсся гул возмущения. Даже мои офицеры были шокированы.

— До гола⁈ — взвился один из аристократов. — Но это… это же бесчестно! Обыскивать женщин… стариков…

— Вы снова забылись, барон! Честь, это привилегия тех, кто не борется за выживание, — холодно парировал я. — А мы боремся. По докладам разведки, тёмные эльфы используют артефакты для маскировки. Маленькие амулеты, кольца, вшитые в одежду рунические пластины. Один такой шпион, пропущенный в тыл, может устроить саботаж, который будет стоить нам сотен жизней. Поэтому, тотальный обыск. Мои неко, с их острым зрением и чутьём на магию, и самые верные люди будут проводить досмотр. Любой подозрительный предмет изымается и уничтожается. Любой, кто сопротивляется, отправляется в тюрьму для дальнейшего, более подробного допроса с пристрастием.