Форт-Штольценбург не был красив. Красота, это привилегия мирного времени, роскошь, которую мы не могли себе позволить. Это было функциональное, концентрированное уродство топора, капкана или гильотины. Вместо изящных башен и высоких стен — приземистые, оплывшие бетонные коробки ДОТов, вросшие в землю, как гигантские серые бородавки. Вместо величественных ворот — узкая, ощетинившаяся стальными «ежами» щель в завале, которая простреливалась как минимум из шести пулемётных гнёзд. Вместо живописных внутренних дворов, сеть узких, крытых траншей и бетонных ходов сообщения, превращавших всю территорию в гигантский, запутанный лабиринт, где каждый поворот был рассчитан так, чтобы создать огневой мешок для любого, кто рискнёт сунуться внутрь.

Не было ни одного лишнего элемента, ни одной детали, которая не несла бы в себе смертоносную функцию.Огромная, бездушная машина для убийства, спроектированная с одной-единственной целью: максимально эффективно перемалывать живую силу противника, превращая её в фарш, при минимальных потерях для гарнизона. Солдаты, со свойственным им чёрным юмором, уже придумали ему свои названия: «Адские врата», «Бетонная могила», «Зубы Михаила». Последнее мне нравилось больше всего.

Я смотрел на своё детище, и не чувствовал ни радости триумфатора, ни гордости создателя. Только холодное, выжигающее изнутри удовлетворение. Да, ради этой операции пришлось отрезать много живого. Пришлось вбить в эту землю столько пота, крови и отчаяния, что хватило бы на десяток проигранных войн. Пришлось сломать через колено вековые устои, растоптать чужую честь и превратить свободных людей в рабов одной общей, навязанной мною цели. Но теперь у нас появился шанс. Не на победу, нет, до неё было ещё как до Луны. Но на то, чтобы не сдохнуть в ближайшие месяцы.

Стройка, которая ещё недавно казалась бесконечным, кипящим хаосом, затихла. Больше не было слышно круглосуточного грохота взрывов, визга пил и отчаянного мата десятников. Лагерь жил теперь другой, размеренной, армейской жизнью. Чёткий ритм шагов патрулей по бетонным гулким переходам. Короткие, резкие команды на плацу, где Урсула продолжала превращать вчерашних крестьян и аристократов в подобие солдат. Мерный стук молотов в кузнице, где теперь не ковали кирки, а чинили оружие. И над всем этим вой ветра, который, завывая в узких амбразурах и длинных вентиляционных шахтах, пел колыбельную нашему бетонному монстру.

— Впечатляет, магистр.

Я не обернулся, ведь и так знаю чей это голос. Хриплый, надтреснутый, лишённый былой командирской зычности. Генерал Штайнер, он подошёл и встал рядом, тяжело опираясь на трость. Его рука, раздробленная в той памятной рубке на склоне, так до конца и не восстановилась, она висела на перевязи бесполезной плетью. Но изувечена была не только рука. Что-то сломалось и внутри этого старого вояки. В его глазах больше не было ни ярости, ни спеси. Только глухая, всепоглощающая усталость. Он смотрел не на меня, а на панораму форта, и его лицо было похоже на пергамент, на котором написана история всех проигранных сражений. Он зябко поёжился, хотя на нём был тёплый, подбитый мехом плащ.

— Я воевал тридцать лет, магистр. Я видел десятки крепостей. Гордые, неприступные замки моих предков, с высокими стенами, украшенными флагами, с широкими площадками для рыцарских турниров… В них была жизнь. В них была честь. А это… — он неопределённо махнул рукой в сторону ДОТов, — … это просто нора. Грязная, уродливая крысиная нора. Здесь не за что сражаться. Здесь можно только умирать.

— Именно, генерал, — кивнул я. — И пусть это будут наши враги.

Штайнер ничего не ответил. Он просто стоял и смотрел, и в его глазах я видел немой ужас человека, который заглянул в будущее и не нашёл в нём места ни для себя, ни для всего, во что он верил.

— Камень готов. Когда мы пойдём за черепами?

Этот голос, низкий, гортанный, прозвучал за нашими спинами, как грохот камнепада. Урсула. Она подошла бесшумно, как всегда, и встала рядом со мной, огромная, источающая запах стали, кожи и застарелой крови. Она не смотрела на форт. Её взгляд был прикован к востоку, туда, где за заснеженными пиками лежали выжженные степи её народа. Для неё этот форт был не домом и не могилой. Просто хорошим, надёжным топором, который наконец-то наточили. И ей не терпелось пустить его в дело.

— Разведчики Лиры ещё не вернулись, — ответил я. — Идти сейчас, это всё равно что прыгать в колодец, не зная его глубины. Нам нужна информация.

— Информация? — она хмыкнула, и в этом звуке было столько презрения, что Штайнер невольно попятился. — Пока твои хвостатые шпионки собирают информацию, эльфы продолжают резать мой народ! Мои воины уже точат клинки! Они готовы идти хоть сейчас! Они устали таскать камни, они хотят крови!

— Они её получат, Урсула. Всю, какую смогут выпить, — я повернулся и посмотрел ей в глаза. — Но мы ударим тогда, когда скажу я. И туда, куда скажу я. Один точный удар в сердце лучше, чем десять слепых взмахов по пустоте. Мы ждём.

Она прорычала что-то на своём языке, но спорить не стала. Урок, который я преподал ей в шатре, она усвоила. Ярость — хороший двигатель, но управлять им должен холодный расчёт. Она это приняла, хоть и скрепя сердце.

Мы стояли втроём на крыше этого бетонного монстра, как три осколка разных, несовместимых миров. Мой взгляд скользнул по карте, которая была разложена тут же, на парапете, и прижата камнями от ветра. Палец сам собой нашёл на ней небольшую, едва заметную точку к северо-западу от нас. Маленькая, заноза на теле герцогства, которая уже давно мозолила мне глаза. Крепость «Чёрный Клык». Последний оплот тёмных эльфов на нашей территории, который они удерживали ещё с начала вторжения. Небольшой, но хорошо укреплённый гарнизон, который сидел там, как паук в паутине, контролируя важную дорогу и постоянно угрожая нашим коммуникациям с северными деревнями. До сих пор у нас просто не было сил, чтобы выковырять эту занозу. С нашей стороны были только редкие патрулями, осаду крепости вели сборная солянка аристократических дружин.

Но теперь всё изменилось.

Я посмотрел на свой форт, на его хищные, чёрные амбразуры, на ряды «ежей» в долине. Это был идеальный щит. Но щит бесполезен без меча. Сидеть здесь, в этой неприступной норе, и ждать, пока эльфы соизволят прийти и разбить себе головы о наши стены, было глупо. Это означало отдать им инициативу, позволить им выбирать время и место следующего удара. А я не любил, когда выбирают за меня.

Армия была измотана стройкой. Мои новые офицеры ещё путались в расчётах. Но им нужна была настоящая, кровавая практика. Им нужна была маленькая, локальная, но быстрая и оглушительная победа. Победа, которая окончательно похоронит старые порядки и докажет всем, от последнего солдата до герцога в столице, что моя новая армия, это не бред сумасшедшего инженера, а реально работающая машина.

«Чёрный Клык» стал идеальная цель. Достаточно близко, чтобы не растягивать коммуникации. Достаточно слабо, чтобы мы могли взять её без затяжной осады. И достаточно символично. Это была земля, пожалованная мне герцогом. Моя земля и на ней сидели враги. Пора было идти забирать своё.

Я поднял голову и посмотрел на своих спутников. Штайнер всё так же апатично смотрел в пустоту. Урсула буравила взглядом далёкие степи.

— Завтра на рассвете, — сказал я тихо, но в морозном воздухе мой голос прозвучал отчётливо и твёрдо. — Собираем военный совет.

Военный совет, это звучало слишком громко и пафосно для того сборища, что я организовал на рассвете. Это было больше похоже на сходку заговорщиков в склепе. Мы собрались в самом большом, уже полностью застывшем и гулком каземате, который должен был служить центральным командным бункером. Воздух здесь был холодным, неподвижным, с отчётливым привкусом сырого бетона, земли и той особой, ни с чем не сравнимой пыли, что остаётся после большой стройки. Единственным источником света были несколько чадящих масляных ламп, расставленных на грубо сколоченном столе, за которым мы и разместились. Их неровный, дёрганый свет выхватывал из полумрака наши лица, превращая их в уродливые, тревожные маски.