Сам я превратился в ходячий механизм, работающий на остатках нервов и кофеине из жареных желудей. Сон стал роскошью, которую я не мог себе позволить. Именно в один из таких дней, когда я, стоя по колено в грязи, объяснял оркам, как правильно вязать арматуру для укрепления бетонной стены, появился гонец. Это был не щеголеватый всадник на горячем скакуне, а кряжистый гном на выносливой, косматой пони, которая выглядела такой же уставшей и грязной, как и её хозяин. Гном, чьё лицо было покрыто слоем дорожной пыли, а борода сбилась в один большой, серый колтун, не обращая внимания на часовых, проехал прямо к центру стройплощадки и, не слезая с седла, громко спросил, перекрывая грохот:

— Где здесь Железный Вождь? Мне нужен Михаил!

Работа вокруг замерла. Я вытер руки о штаны и пошёл ему навстречу.

— Я здесь. Что случилось?

Гном внимательно оглядел меня с ног до головы, его взгляд скользнул по моей рваной, перепачканной в цементе одежде, и в его глазах появилось уважение. Он спрыгнул с пони, которая тут же попыталась откусить кусок от деревянной опалубки.

— Борин, к вашим услугам, магистр, — прохрипел он, протягивая мне тяжёлый кожаный тубус, перевязанный ремнями. — Из Кхарн-Дума. Госпожа Брунгильда велела доставить лично в руки.

Мы прошли в мой шатёр, я указал Борину на табурет, а сам, не в силах скрыть нетерпение, начал развязывать ремни тубуса.

Сначала официальные бумаги. Сухие, безликие отчёты. Расход угля и руды, количество отлитых заготовок, бесконечные запросы на новые инструменты и материалы. Всё шло по плану, медленно, со скрипом, с вечными гномьими жалобами на качество ресурсов и криворукость подмастерьев, но шло. Я быстро пробежал их глазами, делая пометки на полях. Всё это было рутиной.

А потом я увидел маленький, туго свёрнутый свиток пергамента, засунутый в самый центр тубуса. Он был перевязан не грубой бечёвкой, а тонкой кожаной тесёмкой, и скреплён не казённой печатью кузницы, а каплей тёмно-красного воска с чётким оттиском молота, весь покрытый мелкими рунами, личная печать Брунгильды.

Мои пальцы, загрубевшие и исцарапанные, вдруг стали неловкими. Я осторожно сломал печать, стараясь не повредить пергамент. Развернул. Ровный, чуть угловатый, как все гномы, почерк.

'Михаил, — без всяких приветствий начиналось письмо. — Твоя дурацкая затея работает. Пожалуй, даже лучше, чем ты сам рассчитывал. Мы отлили первый прототип, парни назвали его «Длинный ворчун». Идиотское имя, но они упёрлись, мол, ствол длинный, и звук у него недовольный. Главное — ствол выдержал. Двадцать выстрелов полным зарядом, и ни единой трещины. Твой рецепт стали сработал, хотя старый Гимли до сих пор плюётся и говорит, что это не сталь, а «железная похлёбка».

Нарезка канавок превратилась в ад. Двалин сжёг три резца и чуть не лишился пальцев. Но результат… Михаил, это нужно было видеть. С двух тысяч шагов разброс снарядов меньше, чем длина моей руки. Я сама стояла у прицела. Снаряд летит, как будто его ангелы на руках несут. Никакого кувыркания, он впивается в мишень точно туда, куда ты его направил.

Теперь плохие новости. Этого проклятого кокса, который ты велел делать из особого угля, нам нужно втрое больше. Печи жрут его, как не в себя. И снаряды. Ох уж эти твои вытянутые снаряды… Каждую болванку приходится доводить вручную, подгонять под калибр с точностью до волоска. Массовое производство в таких условиях будет стоить нам всех нервов и половины бороды Двалина. Но это возможно, так что прекращай слать мне дурацкие вопросы в каждой почтовой птице и лучше организуй караван с углём и сталью. И да, прихвати пару бочонков того тёмного пива из столицы. Здесь от местной браги уже зубы сводит.

p.s. Твой шрапнельный снаряд, это самое варварское и гениальное изобретение, которое я видела. Я влюблена! Мы сейчас ломаем голову над твоей «дистанционной трубкой». Идея с пороховым замедлителем работает, но нестабильно. Оин всё же пробует старые руны времени, которые наши предки использовали для часовых механизмов, возможно, получится. Но это уже совсем другая история. Не отвлекай меня. Б.'

Я дочитал и замер, глядя на пергамент. Потом перечитал ещё раз, медленно, впиваясь в каждое слово. И почувствовал, как по лицу расползается широкая, дурацкая ухмылка. Настоящая. Первая за этот проклятый месяц. Внутри что-то щёлкнуло, и с плеч, казалось, упал груз весом в тонну. Вся эта усталость, это бесконечное напряжение, это ощущение, что ты бьёшься головой о стену, всё это на мгновение исчезло.

Я вышел из шатра, сжимая в руке драгоценное письмо. Я стоял и улыбался закату, и это было лучшее мгновение за весь этот проклятый месяц. Тогда я ещё не знал, что лучшая новость за последние недели, всего через пару дней сменится самой худшей. И что гонец, который её принесёт, будет пахнуть не дорожной пылью, а кровью и безысходностью…

Эйфория — дрянь похуже дешёвого пойла. Она бьёт в голову, затуманивает разум, дарит ложное ощущение всемогущества, а потом, когда её действие заканчивается, оставляет после себя только головную боль и привкус дерьма во рту. Моя эйфория от письма Брунгильды продержалась ровно два дня. Два дня я ходил по стройке, и мне казалось, что я могу свернуть горы. Я с удвоенной энергией орал на десятников, вносил правки в чертежи, почти не спал, подгоняемый адреналином и предвкушением. «Длинный ворчун»… Я уже представлял, как батарея этих красавцев превращает в пыль любую крепость тёмных эльфов, как шрапнельные снаряды выкашивают их стройные ряды. Я почти поверил, что мы победим. Что я смогу переломить ход этой войны.

А на третий день с востока пришёл ветер.

Он был не похож на обычный горный ветер, холодный и чистый. Этот был другим. Тёплым, сухим, с едва уловимым, тошнотворным привкусом гари. Он принёс с собой мелкую, как пыль, сажу, которая скрипела на зубах и оседала тонким серым налётом на всём. Солдаты кашляли, тёрли глаза, жаловались на першение в горле. Я стоял на самом верху строящегося каземата, глядя на восток, и пытался понять. Там, за сотни лиг, раскинулись Красные Степи. Там не было лесов, которые могли бы так гореть. Только трава, которая вспыхивала и гасла за один день. Но этот запах… он не проходил. Он висел в воздухе сутками, как невидимое, зловонное покрывало.

Именно в тот день, когда запах гари стал особенно сильным, это и случилось.

Тревогу подняли на дальнем дозорном посту, на восточном склоне перевала. Пронзительный, прерывистый вой рога, сигнал «Враг!». Работа в лагере мгновенно замерла. Все, кто был на поверхности, побросали кирки и лопаты и бросились к оружию. За считаные минуты стрелки заняли позиции в недостроенных ДОТах и на склонах. Я, матерясь, скатился по осыпи с каземата и побежал к командному пункту, на ходу выкрикивая приказы.

— Урсула! Своих в резерв, к центральному проходу! Эрик, всех «Ястребов» на стены! Пулемётные расчёты к бою!

Я подбежал к телескопу, установленному на треноге, и навёл его на перевал. Долго ничего не мог разглядеть, только серую, унылую ленту дороги, вьющуюся между скал. А потом я их увидел.

Две крошечные, тёмные точки, которые медленно, мучительно медленно двигались вниз по склону. Я увеличил кратность, и картинка стала чётче. Это были орки. Один, огромный даже на таком расстоянии, практически тащил на себе второго, который то и дело падал, и тогда первый взваливал его на плечи и продолжал идти. Они двигались с упрямством обречённых.

— Отставить тревогу! — рявкнул я. — Это свои. Пропустить!

Я смотрел, как они приближаются, и холодное, липкое предчувствие сжимало внутренности. Это были не просто отставшие солдаты. Это были гонцы. А гонцы, которые выглядят так, никогда не приносят хороших новостей.

Я спустился к главным воротам, которые мы оборудовали в завале. Урсула уже была там. Она стояла, скрестив руки на груди, и её лицо, обычно насмешливое или яростное, было непроницаемым, как камень. Она тоже смотрела на приближающихся орков, и в её жёлтых глазах не было ничего, кроме глухой, напряжённой тревоги.