И тут, сквозь пелену стыда, прорвалась новая, отточенная как бритва мысль: «Одни швыряют миллионы на пустые прихоти, а другие умирают, потому что у них нет таких денег! Разве это справедливо? Разве справедливо, что я, физик, не в силах заработать на спасение собственной жены? Что, черт возьми, не так с этим миром?»

Воспоминание ударило с новой силой – его собственные бесплодные попытки докопаться до правды о гибели родителей. Та же стена. Та же беспомощность.

Жгучая обида и дикое негодование сомкнули стальные тиски на горле. Почему я?.. Почему мы? Почему мы, как скот, загнаны в тесный загон под названием «Земля», лишены выбора, обречены выполнять чужую волю? Возмутительно! Глумливо, подло, бесконечно несправедливо!

И в этот миг он встретился взглядом с ней. Ее глаза, огромные, как два зеленых озера, были полны не упрека, а тихого понимания и – о, нелепость! – бесконечной жалости. И невыплаканных слез. Они смотрели с робкой надеждой.

Он не помнил, как рухнул на колени – какая-то неведомая сила подкосила ноги.

– Прости, Аннушка… – услышала она. Голос не дрожал, был тверд, но по искаженному гримасой боли лицу, одна за другой катились тяжелые, обжигающие кожу слезы. – Прости меня… Я… Я так виноват перед тобой…

Плечи Анны затряслись от давно сдерживаемых рыданий. Из глаз, влажных и больших, словно у загнанной лани, часто, одна за другой, стекали слезы. И это его шокировало: раньше она крайне редко позволяла себе слабость.

Его бросило в жар.

Жесткие пальцы осторожно подняли безвольно свисающую женскую ладошку, на миг мужчина прижался к ней щекой. Она почувствовала осторожное прикосновение горячих, как лава, губ к запястью и, едва не задохнулась от нахлынувшей нежности и любви.

Ну вот они и дома! Знакомая, чуть облупившаяся дверь съемной квартиры, за которой остались тринадцать лет жизни. Марк сжимал теплую ладонь Анны так крепко, будто боялся, что ее снова унесет куда-то.

«Распознано. Марк Воронов. Анна Воронова». Безразличный голос домашнего ИИ прозвучал прекраснейшей музыкой. Дверь бесшумно распахнулась, выпуская родной запах: книг, еды, детства и какой-то особенный запах тишины и покоя. На стене в прихожей мерцала голографическая фреска с планетарными туманностями, которую Гоша подарил на папин день рождения. С потолка гостиной свисала гирлянда умных светлячков, зажигающихся от хлопка ладонями, – любимая игрушка Эли.

– Па-а-апа! Ма-а-ама! Вы здесь! Правда здесь! – восторженный визг трехлетней Эли вырвался из детской.

На пороге кухни замер двенадцатилетний Гоша, его взрослеющее лицо расплылось в счастливой, немного смущенной улыбке.

Дети подскочили. Марк подхватил Элю, чувствуя, как маленькое тельце дрожит от радости. Подбросил к потолку и окутался радостным визгом, как серпантином. Поймал взгляд Гоши. В широко распахнутых глазах читалось все: и восторг, и немой вопрос, и огромное, щемящее облегчение. Все смешалось в вихре криков, объятий, вопросов («Мама, ты больше не уедешь?») и сбивчивых ответов. В эту секунду мир стал идеальным. Сломанный пазл сложился. Оглянулся на Анну и губы расплылись в счастливой улыбке. В нем по новой устраивалось потерянное счастье, сворачиваясь пушистым клубочком и, грело замерзшую душу. И над черным полотном последних дней, вдруг расцвели и засверкали радуги тихого счастья.

Боковым зрением Марк увидел, как входная дверь начала приоткрываться. И тут же с оглушительным грохотом влетела в стену.

Он только начал поворачивать голову, когда в дверном проеме возник человек в черной матовая, поглощающей свет экипировке без опознавательных знаков. Лишь на наплечнике виднелся маленький, стилизованный логотип – три переплетенных кольца, символ одного из частных охранных конгломератов, чьи акции контролировал фонд Барруха. Именно возник, потому что никаких промежуточных движений Марк не заметил. И тут же – еще несколько. Короткие автоматы в руках, шлемы с затемненными визорами. Дальнейшее происходило настолько быстро, что позже он так и не смог восстановить в памяти последовательность и подробности событий.

Через миг троица частных полицейских заполнила тесную прихожую, превратив ее в полигон.

– Служба безопасности! Всем лечь. На пол! Быстро!! – голос прозвучал металлически, без эмоций.

Эля захлебнулась плачем. Испуганный крик Анны придушил грохот падающего тела – один из полицейских швырнул Гошу на линолеум. Марк попытался встать между семьей и полицейскими, но сильные руки скрутили, прижав лицом к полу. Он видел слезу на щеке Анны, прижатой к грязному полу. Видел широко раскрытые, пустые от ужаса глаза Гоши.

Над ним наклонился один из стражей порядка. Голос из-под шлема прозвучал прямо над ухом, холодно и четко:

– Марк Воронов, вам предъявляется обвинение по статье 272 Уголовного Кодекса Республики Сербия, по пунктам 3.1, 4.2 и 7.5 Протокола цифровой безопасности – неправомерный доступ к компьютерной информации, создание и использование вредоносных программ.

Недоумение, острое и жгучее, пронзило, как шок. Как? Он мысленно прокручивал свои действия: виртуальные шлюзы, поддельные сертификаты, многослойное шифрование. Он превратился в призрак, тень, тщательно маскировался, путал следы! Аккуратная, ювелирная работа. В голове билась только одна мысль: как его нашли?

Он ощутил на плече чужую руку, его грубо подняли на ноги.

Через миг на запястьях защелкнулись наручники. Жена и дочь, прижавшись друг к другу, рыдали; рядом лежал сын, ошеломленно глядя на отца. Лицо его было бледно, словно снег. Эта картина причиняла боль в тысячу раз сильнее любого обвинения.

– Пошли! – один из полицейских толкнул его в плечо. Деревянной походкой Марк направился на выход, и последнее, что увидел, оглянувшись на пороге, – искаженное горем, мокрое от слез лицо Анны, с немым вопросом в глазах: «Почему?», и крошечную, дрожащую руку Эли, бессильно тянущуюся ему вслед, словно пытаясь удержать. Дверь захлопнулась с финальным, унизительным щелчком, навсегда отсекая от всего, что он только что вернул. Оставляя позади лишь раздирающий душу детский плач и гробовую, всепоглощающую тишину.

Суд состоялся через неделю – в день, когда корабли международной экспедиции под руководством Майкла Вилсона вышли на орбиту Венеры.

– Марк Воронов, вы обвиняетесь следственным отделом международного управления IT-полиции при ООН в неправомерном доступе к компьютерной информации, – бездушный, металлический голос электронного судьи монотонно бубнил, слегка растягивая слова. На вмонтированном в стальную стену экране плыли бессмысленные для постороннего взгляда кадры записи с камер наблюдения, мелькали бесконечные простыни технических логов – цифровые иероглифы, которые станут приговором.

Марк поерзал, пытаясь хоть на миллиметр сместить онемевшее тело. Он был прикован к единственному предмету в тесной каморке – тяжелому, литому, прикрученному к полу стулу. Воздух пах озоном и пылью, лампа под потолком, закрытая решеткой, испускала холодный, безжалостный свет – и больше ничего. И ни звука, ни движения. Только пустота, в которой глохли мысли, мечты, жизнь. А еще жутко чесалось под коленом: мелкое, сумасшедшее мучение, от которого он едва не сходил с ума. Холодные пластиковые манжеты с шипами внутри туго стягивали запястья и щиколотки, впиваясь в кожу, когда он пытался пошевелиться.

Покосился на видеоэкран: в отдельном окошке – лица семьи. Анна, его Анна, судорожно сжимала в побелевших пальцах платок. Двенадцатилетний Гоша пытался сохранить спокойствие, но мальчишеское лицо кривилось от нахлынувших чувств. Трехлетняя Эля не понимала, почему папа в «железной коробке», а не с ними.

Он отвернулся.

На основном экране всплыла крупная надпись: «ОСУЩЕСТВЛЯЕТСЯ ПЕРЕДАЧА И ОБРАБОТКА ДОКАЗАТЕЛЬСТВ». Алый прогресс-бар под ней полз с такой ледяной неспешностью, будто вытягивал по капле из Марка жизнь.

Надпись погасла, и голос судьи-программы продолжил, как ни в чем не бывало. Электронный судья был невыносимо нуден, но в этой нудности была страшная сила. Эти бесстрастные весы Фемиды не подмажешь, не разжалобишь и не купишь. Это все равно что пытаться подкупить лазерный дальномер или обмануть калькулятор…