Я подошел к бару, налил коньяку, не глядя, и выпил залпом. Огонь ударил в горло.

Это она во всем виновата.

Кто пришел днем ранее, наряженный, с распущенными волосами, с этим чаем?!

Кто пел на кухне, как какая-то дикарка, напоминая мне о том, откуда я сам родом?!

Она заманила меня своей внезапной смелостью и своим ангельским голоском.

Потом заставила меня увидеть ее настоящей. А, увидев, захотеть.

Ну, а затем – заставила почувствовать себя насильником. Монстром, чудовищем.

Злость кипела во мне, находя все новые и новые оправдания.

Она играет. Холодная, расчетливая игра горянки. Поначалу была тихой мышкой, чтобы вызвать презрение. Потом показала мне свою красоту, чтобы пробудить интерес. А теперь она непорочная жертва, чтобы посеять во мне чувство вины. Чтобы поставить на колени. Чтобы получить надо мной власть.

Да, именно так. Это она меня спровоцировала. Заманила в свою комнату этой своей песней, этим танцем. Она сама хотела, чтобы я пришел. А потом, сделала вид, что сопротивляется, чтобы я почувствовал себя грязно.

Что ж… Умно. Коварно. Людочка нервно курит в сторонке и аплодирует ей стоя.

С силой поставил бокал на стол. Нет, так дело не пойдет! Селин не посмеет так со мной обращаться. Ее нужно поставить на место. Напомнить, кто в доме хозяин. Кто кого куда привез. Кто кому что должен.

Мысль о наказании возникла сама собой. Не физическом, нет. Что-то другое, что заставит ее снова опустить глаза. Что вернет ее в ту удобную, безмолвную игрушку, которой она была все эти дни.

Отобрать что-то? Ограничить? Может, запретить эти посиделки с Тамарой? Выгнать старуху вон?

Нет, слишком грубо, вызовет лишние вопросы. Нужно тоньше. Унизить ее новую, едва проклюнувшуюся уверенность в себе. Показать, что она по-прежнему для меня ничего не значит.

Я подошел к окну, смотря в темноту сада. Завтра я сюда приглашу Люду, да не просто так, а устрою ужин с помпой. Закажу ее любимые блюда, вино. Буду внимателен, галантен.

И Селин тоже будет на нем присутствовать. В своем самом простом, скромном платье. Она будет сидеть в конце стола, как мебель. Она услышит, как я буду смеяться с Людой, как буду говорить с ней ласково. Она увидит, как Люда будет хозяйничать за моим столом, бросая на нее победные взгляды.

Пусть видит. Пусть сравнивает. Пусть ее гордый, внезапно проснувшийся дух снова сломается под тяжестью очевидного: она здесь никто.

Ее маленький бунт ничего во мне не изменил. Я все верну на круги своя.

Я сидела за столом, будто прикованная к стулу невидимыми цепями. Серое, бесформенное платье на мне, лишало мой облик всякой выразительности.

Напротив, под ослепительным сиянием люстры, восседала Люда. Ее платье мерцало, словно сотканное из золотых ниток. Алые коготки хищно касались руки Тамерлана.

Он же, одаривая ее улыбкой, подобострастно подливал вино в ее бокал.

Вчерашний кошмар висел между нами, как плотная, удушающая завеса. Я все еще ощущала давящую тяжесть его тела, грубый привкус поцелуев, запах одеколона, пропитанного коньяком. И тот животный, леденящий страх, пронзивший меня, когда я осознала тщетность попыток вырваться.

Этот ужин – изощренная месть мужа. Он не просто усадил меня рядом с соперницей, он цинично продемонстрировал, кому по праву принадлежит его внимание, улыбки и этот роскошный дом. Той, кто не посмеет сказать ему «нет». Той, что выполнит его любые запросы.

– Селин, что же ты совсем не ешь? – вдруг спросила Люда. – Или у вас в горах не принято вилками пользоваться?

Она фыркнула, довольная своей шуткой. Тамерлан ничего не сказал, но уголок его рта дёрнулся.

Я опустила глаза в тарелку. Еда в ней давно остыла и стала похожа на невкусное месиво. Поскорее бы закончился этот ужин.

Но Люда чувствовала себя прекрасно в центре внимания.

– Знаешь, Там, – сладко потянула она, – я тут подумала… В субботу же вечеринка у Багдасарова. Там соберется весь бомонд. До сих пор не верится, что ты добыл туда пропуск! А что, если мы возьмём с собой нашу Селин?

В комнате стало тихо. Я подняла на неё глаза, не веря своим ушам. Тамерлан медленно поставил бокал. Его лицо ничего не выражало.

– Зачем? – спокойно спросил он.

– Ну как же! – Люда всплеснула руками. – Пусть пообщается! Посмотрит, как люди живут. А то она тут, бедняжка, как в тюрьме сидит. И… – она прищурилась, – с ней же можно будет эффект произвести. Типа, экзотика. Суровая горянка. Сейчас ведь естественность в моде.

Каждое её слово было как укол булавки. Я сжала под столом кулаки.

– Конечно, её нужно будет привести в порядок, – продолжала Люда, так, будто говорила о переделке мебели. – Эти волосы… ну, ты сам понимаешь. Убрать этот дурацкий платок, подстричь, уложить. Брови подправить. Сделать макияж. И платье подобрать. У меня как раз есть одно, немного старомодное, но на ней, думаю, сойдёт за «винтаж». Я сама всем займусь! – Люда засияла так, как будто уже всё решено, и потянулась за бокалом.

Меня затрясло от гадливости, и я посмотрела на Тамерлана. В его глазах шла борьба. Унизить меня ещё сильнее? Или отказать Люде и испортить ей вечер?

И тут Агаларов сказал:

– На вечеринку к Багдасарову поеду я и Селин. Как моя жена. Ты не едешь.

Люда замерла с бокалом на полпути ко рту. Её улыбка тотчас сползла с лица.

– Что? – выдавила она.

– Ты всё правильно услышала, – в его голосе появилась сталь. – Багдасаров пригласил меня с супругой. Только с супругой. Ты понимаешь, что это значит?

Сначала в её глазах было просто непонимание. Потом оно сменилось обидой. А потом и бешеной яростью.

– Агаларов, ты издеваешься?! – Людмила вскочила, стукнув кулаком по столу. Тарелки звякнули. – Я всё для тебя! А ты, значит, так со мной?!

– Я отдам ему запись. Всё, как и договаривались. Но присутствовать тебе не обязательно.

– Как не обязательно?! Я должна показаться им на глаза! Познакомиться со всеми, завести нужные связи! Я всех очарую, вот увидишь!

– Давид потерял жену, которой по слухам был верен, а ты хочешь, чтобы я тебя привел в качестве жены? Он будет оскорблён, когда узнает, что ты всего лишь моя любовница. И я не хочу, чтобы он решил, что я настолько его не уважаю.

Её красивое лицо исказила гримаса. Она открыла рот, словно рыба, глотая воздух. Видимо, не ожидала услышать правду. Привыкла к лести, к красивым словам, к дорогим подаркам.

А тут – удар под дых жесткой реальностью. Мне даже стало немного ее жаль. Всего немного. Потому что она знала, на что шла, связываясь с Тамерланом. Горцы никогда не женятся на потаскушках. Это позор на весь род.

– Всё, хватит, не ори, – резко оборвал её Тамерлан. Он тоже встал. – Шофёр отвезёт тебя домой. Сейчас же.

– Я не поеду! – завопила она. Но он уже не слушал. Взял её за локоть, твёрдо, почти грубо, и повёл к выходу из столовой.

На пороге она вырвалась и обернулась ко мне. Её глаза горели такой ненавистью, что мне стало холодно.

– Ты, – прошипела она. – Если на той вечеринке ты скажешь хоть кому-то, что тебя зовут Селин… Я тебя уничтожу. Поняла? Ты будешь жалеть, что вообще родилась! Селин – это я!

Потом она выбежала в прихожую. Хлопнула дверь. Машина заурчала под окнами и умчалась.

В столовой воцарилась гробовая тишина.

Тамерлан стоял, спиной ко мне, смотря в окно на тёмную улицу. Потом он медленно повернулся. Лицо у него каменное и усталое.

– Иди в свою комнату, – сказал муж.

Я не стала ждать повторения. Встала и вышла, оставив его одного среди осколков испорченного вечера. Что повлияло на его решение, остается только гадать. Связано ли это как-то с вчерашней ситуацией?

Заперла дверь своей комнаты, чтобы не повторять прошлых ошибок, и безвольно прислонилась к ней спиной. Сердце бешено колотилось, отстукивая тревожный ритм в ушах.

Угроза, произнесённая Людмилой, ещё витала в воздухе, но я ее не боялась. Горянка, которая ходила без страха по тропинке на отвесной скале, не может бояться угроз другой женщины.