В её словах не угадывалось коварства, только простая женская хитрость, проверенная веками.

– Хорошо, Тамара, – тихо сказала я. – Я пойду.

Что мне еще остается делать, кроме как попробовать соблазнить своего же мужа? Она одобрительно хлопнула ладонью по столу.

– Вот и умница! А теперь иди, отдохни. Вечером всё будет, как надо. Я приготовлю его любимые сладости. А ты проследи, чтобы он выпил чай, в нем будет подмешан особый ингредиент, – подмигнула она.

Я вышла из кухни, и мир вокруг будто изменился. Холодный дом уже не казался такой неприступной крепостью. В нём жил мой союзник. А еще у нас родился очередной наивный план.

Сегодня я сниму перед Тамерланом платок.

И тогда он оценит меня.

Уже вечером я покорно стояла за дверью кабинета мужа, чувствуя, как дрожит поднос в моих руках. Фарфоровые чашки мелко позвякивали. Что из этого выйдет?

Я сделала глубокий вдох, уловив запах кардамона от чая и сладость пахлавы, которую приготовила Тамара.

Платье цвета граната, о котором она говорила, мягко шуршало вокруг ног. С открытой головой, непривычно легкой без платка, я казалась самой себе обнаженной.

Решительно толкнула дверь.

Тамерлан сидел за массивным столом, уткнувшись в бумаги. При свете настольной лампы его профиль казался высеченным из камня – резким, непроницаемым. Он даже не поднял головы при моем появлении.

– Я принесла вам чай, – сказала я, и голос, к моему удивлению, не дрогнул. Он прозвучал тихо, но четко.

Он взглянул мельком, автоматически, готовый кивнуть и вернуться к документам. Но его взгляд вдруг задержался на мне.

Скользнул по платью, по распущенным волосам, упавшим на плечи темной волной. В его глазах мелькнуло не удивление, а скорее мимолетное замешательство, будто он увидел незнакомку в своем доме.

– Спасибо. Поставь и иди, – проговорил он, и его голос наполнился привычным раздражением. Он снова наклонился над бумагами, явно давая понять, что не намерен со мной говорить.

Сердце упало. Вся моя выстроенная уверенность начала трещать по швам. Но я вспомнила взгляд Тамары и ее наказ: «Настаивай на том, чтобы он выпил чай. В нем секретный состав».

Я не ушла. Аккуратно поставила поднос на край стола, рядом с его локтем. Звон чашки о блюдце прозвучал громко в тишине комнаты.

– Супруг, – в мой голос прокралась настойчивость, которой я сама в себе не знала. – Это особый чай. Тамара готовила. Он… снимает усталость. Попробуйте, пока не остыл.

Он медленно поднял голову. Теперь в его глазах плескалось чистое раздражение.

– Я сказал, поставь и иди. Я не нуждаюсь в твоей заботе. А ты не в том положении, чтобы настаивать.

Его слова обожгли, как пощечина. Но я уперлась. Внутри все кричало, чтобы я убежала, спряталась, но я вспомнила победный смех Людмилы после слов о том, что она возьмет себе псевдоним «Селин», и не сдвинулась с места.

Просто стояла, глядя на него, на эту чашку с темно-янтарной жидкостью, в которой, как потом призналась Тамара, была щепотка какой-то горной травы, «чтобы сердце хозяина смягчилось и глаза открылись».

Мы померялись взглядами несколько секунд, которые показались вечностью. Муж, кажется, ошеломлен моим неповиновением.

С легким, презрительным вздохом, будто делая одолжение, чтобы попросту от меня избавиться, он взял чашку.

Отпил один глоток. Потом второй, уже не торопясь, задумчиво.

Его взгляд на миг расфокусировался, и Там уставился в пространство перед собой.

– Довольна? – спросил он оттаявшим голосом. – Можешь идти.

Я кивнула, развернулась и пошла к двери, чувствуя, как гранатовое платье теперь кажется мне просто тряпкой, а весь этот план – детской, жалкой затеей. Он увлечён другой, и не видит во мне женщину!

Я уже взялась за ручку, когда голос Агаларова остановил меня:

– Селин.

Он произнес мое имя, и я с готовностью обернулась.

Тамерлан смотрел на меня. Не сквозь меня, как обычно, а именно на меня. Его темные глаза, обычно такие сосредоточенные и отстраненные, теперь светились каким-то странным, глубоким блеском.

Он будто впервые за долгие месяцы увидел кого-то кроме своей пассии. Женщину в его доме. Может быть, даже свою жену. Он приоткрыл рот, чтобы что-то сказать. Воздух между нами сгустился, наполнился невысказанным вопросом.

И в этот самый миг, разорвав хрупкую паузу, пронзительно и нагло зазвонил его телефон. Это Людмила, подумала я.

Странный блеск в его глазах погас, сменившись привычной сосредоточенностью, а затем – легкой досадой на помеху.

Он взял трубку, и его голос, обращенный к ней, стал мягким и снисходительным.

– Да, Людочка, я слушаю тебя…

Я вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Порог кабинета снова стал границей его мира, в который у меня не было пропуска…

Мы с Тамарой сидели за большим кухонным столом, уставленным мисками с мясной начинкой и мукой, и лепили хинкал.

Шлепок теста, стук ножа, бульканье бульона в огромной кастрюле на плите. Эта простая работа, знакомая с детства, действовала как душевная терапия.

– Не расстраивайся, моя дорогая Селин. Пробудим мы супруга твоего от этого сна горячечного. До нее он ведь нормальным был! Приворожила его мерзкая Людка, вот как пить дай, ходила к колдунье, бесстыжая. Но ничего-ничего, мы тоже кой-чего умеем, – Тамара посмотрела на меня прищуренными, добрыми глазами.

– А давай споём? Старую нашу, «Песню двух сестёр». Помнишь?

Помнила ли я? Конечно. Эта песня жила где-то в глубине памяти. Её пели женщины на свадьбах и во время выполнения домашней работы.

Тамара начала тихонько напевать знакомый мотив, катая в ладонях шарик теста:

– Ай, ла-лай, родная моя! Пока руки заняты, душа поёт…

И что-то во мне дрогнуло.

Я закрыла глаза на секунду, позволив звукам унести меня далеко-далеко, к дымным очагам и звёздам, которые там, в горах, казались близко-близко.

И когда подошла моя очередь, я начала петь:

– «Ай, да наша песенка, звонкая, как сталь!

На кухне нашей тесно, но лишь бы гость не зря пришёл!

Шепчем мы судьбам назло, заливая чаем грусть:

Что сестра сестре верна – это главное из уст!»

Закончив куплет, я открыла глаза и встретила взгляд Тамары. Она не пела. Она просто смотрела на меня, и на её лице было нечто среднее между шоком и восхищением. Лепёшка теста так и застыла в её руке.

– Что такое? – спросила я, смущённо отводя взгляд. – Фальшиво получилось?

– Фальшиво? – Тамара фыркнула, отложив тесто. Она вытерла руки о фартук и пристально, почти строго уставилась на меня. – Дитя моё… Да где же это фальшиво? У тебя голос… Голос, как у соловейчика. Чистый, звонкий. Аж сердце замирает.

Я покраснела, уткнувшись в своё тесто.

– Ну, скажете тоже… Просто песню спела.

– Просто песню! – передразнила она по-доброму. – С таким голосом на сцене стоять надо, Селин-джан, людям душу согревать. А не… – она понизила голос, хотя кроме нас на кухне никого не было, – а не этой курице бесхвостой, Люде, место уступать. Ты душой петь можешь. Это дар. И он у тебя есть.

Её слова обожгли меня неожиданной теплотой. Никто никогда не говорил мне такого. В моём мире ценились тишина, покорность, умение не выделяться. А тут… «дар».

– Спасибо, Тамара, – прошептала я. – Я… даже не думала никогда.

– А ты подумай, – сказала она уже серьёзно, снова принимаясь за лепку. – Мир не справедлив, милая. Иногда всё самое ценное лежит у нас под самым носом, а мы и не видим. Потому что глаза в землю опущены, как учили нас деды. – Она метко швырнула готовый хинкал в кипящий бульон. – Подними голову. Хотя бы здесь, на кухне. И давай, запевай снова. Пусть эта каменная коробка слышит, кто в ней на самом деле живёт!

И я запела. Уже громче, уже увереннее. И наш с Тамарой дуэт, под аккомпанемент булькающей воды и стука ножа, заполнил кухню такой печальной красотой, что даже стены, казалось, прислушались.