Я медленно развязал шнурок на кошельке, руки не дрожали. Я вытащил тяжелую горсть золотых монет.
- Погодите с кандалами, - я подошел к приставу и протянул ему золото. - Здесь семьдесят золотых. Это всё, что у меня есть на данный момент. Прямо из рук торговца, это покроет штрафы и часть недоимки.
Гиллс замер. Вид живого золота, блеснувшего в утреннем свете, подействовал на него магически. Он придирчиво пересчитал монеты, проверяя каждую на зуб, а затем удовлетворенно хмыкнул.
- Семьдесят крон… Что ж, этого достаточно, чтобы я мог оформить рассрочку и отозвать приказ об аресте. На сегодня.
Он жестом приказал грузчику вернуть рулоны на мое крыльцо. Тот, ворча под нос, начал перетаскивать кожу обратно.
- Послушай меня внимательно, кожевник Теодор. У тебя есть ровно месяц. Через тридцать дней я вернусь за оставшимися ста тридцатью кронами. Если денег не будет - никакие шкуры тебя не спасут. Ты пойдешь в кандалах до самой столицы. А сейчас мог бы поехать…) До встречи, кожевник!
Когда стук копыт их лошадей наконец затих в туманной дымке дороги, наступила тяжелая тишина. Стефан смачно плюнул на землю. Он долго молчал, глядя на рулоны кожи, а потом повернулся ко мне.
- Ну и ну, - пробасил он, почесывая затылок. - Семьдесят золотых… Тео, я тебя лет десять знаю, и всё это время думал, что твой предел - выменять пустую бутылку на огрызок сала. А ты, оказывается, вон какие сокровища в кулаке держал. Откуда? И главное - зачем ты их отдал этим крысам? Мы бы их выставили, Ольховая Падь не любит городских, мужики бы с вилами вышли, кабы я кликнул. Один мои сыновья чего стоят.
Удивительно, что Марта не рассказала мужу о деньгах, которые нашла на верстаке. Она сохранила мою тайну от самого близкого, и это было приятно. Хоть кому-то я уже мог доверять. Я посмотрел на свои пустые ладони. Кошелек теперь висел на поясе легкой тряпицей. Внутри осталось всего пять монет.
- Выставили бы, Стефан, - вздохнул я, открывая тяжелую дверь в мастерскую. - А завтра они вернулись бы с десятком всадников и приказом, против которого вилы не помогут. Я не хочу быть беглым преступником в лесах. Я хочу быть Мастером. А за право работать спокойно… иногда приходится платить вот такую цену.
- Сто тридцать золотых за месяц, - плотник нахмурился, заходя следом за мной в пыльное помещение. Его тяжелые шаги отозвались гулом в половицах. - Ты понимаешь, что тебе придется сшить сапоги самому Королю, чтобы собрать такую сумму? Ты хоть раз в жизни такие деньги в руках держал, не считая сегодняшних?
Я подошел к самому крупному рулону - тяжелому чепраку - и осторожно погладил его поверхность. Кожа была великолепной, прохладной и живой на ощупь.
- Король далеко, Стефан, а дочка мельника - близко. Начнем с малого. Подсобишь с рулонами? Одному мне их сейчас в дом не перетаскать, а потом иди отдыхай, ты и так со мной всю ночь по кустам проползал. Я сам тут управлюсь.
Стефан молча подхватил второй рулон, даже не крякнув от натуги. Его мощные предплечья, привычные к работе с тяжелым дубом, легко удерживали груз, за который я бы отдал последние силы.
- Управленец... - беззлобно проворчал он, аккуратно складывая кожу на верстак. - Занесу, конечно. Но ты смотри у меня, Тео. Если ты это затеял просто чтобы пустить пыль в глаза приставу, а сам снова завалишься с бутылкой - я лично тебе эту кожу на спине выдублю. Понял?
- Понял, Стефан. Больше я не пью. Мне теперь... дорого обходится каждый трезвый день.
Я посмотрел на Броню Пегаса над камином. Пыль на ней казалась теперь позолотой, создающей эффект таинственности. С этим артефактом нужно было что-то решать, ибо сейчас он казался мне «Ружьем Бондарчука», которое должно было сыграть какую-то важную роль, но так и осталось манящей декорацией. - Что же ты такое…
Стефан ушел не сразу. Он еще некоторое время возился у печи, проверяя, не забился ли дымоход за время моего «отсутствия», и ворчал что-то о том, что крыша над сенями скоро прикажет долго жить. Его присутствие, тяжелое и надежное, немного заземляло ту лихорадочную дрожь, что колотила меня после встречи с приставом.
- Ладно, Тео, - плотник вытер ладони о штаны и направился к выходу. - Пойду я. Мои там, небось, уже решили, что меня волки схарчили. Да и тебе… - он бросил взгляд на мои подрагивающие пальцы и синяки под глазами. - Тебе бы в зеркало не смотреться, чтобы не помереть от испуга. Ложись-ка ты в люльку. Работник из тебя сейчас, как из козла пахарь. - и еще - подошел он ближе, как гора, которая таки приблизилась к Магомету - я в долгу у тебя - сказал он, провернув на запястье наруч , на котором остались лишь крохотные шрамы от клыков ночного Варга.
- Тебе спасибо, Стефан. - я выдавил подобие улыбки. - Вечером загляну, если ноги держать будут.
Дверь закрылась, и на мастерскую обрушилась тишина. Она была густой, пахнущей пылью и старым деревом, но теперь в нее вплелся новый, острый аромат - запах свежевыделанной кожи.
Я опустился на колченогую табуретку у верстака и закрыл лицо руками. Семьдесят золотых. Моя финансовая подушка безопасности испарилась, оставив после себя лишь привкус меди во рту. Я понимал: Гиллс не шутил. Сто тридцать золотых за тридцать дней - это либо чудо, либо смертный приговор.
«Спокойно, Артур. То есть, Тео. Ты уже умирал один раз. Долговая яма по сравнению с тем небытием - просто плохой отель», - мысленно приказал я себе.
Организм, державшийся на чистом адреналине последние часы, начал сдавать. Нога ныла так, будто в кость вкручивали каленый шуруп. Глаза резало, а мысли путались, превращаясь в липкую кашу. Я понимал, что если сейчас возьмусь за нож, то просто испорчу дорогой материал снова.
Я дотащился до узкой лежанки за перегородкой и рухнул на нее, не снимая сапог. Провалился в сон мгновенно, и это был не сон, а черная, беспросветная пропасть, такая желанная и своеверменная.
---
Проснулся я, когда солнце уже перевалило за зенит, судя по тому, как сместился золотистый квадрат света на полу. Голова была тяжелой, но туман в мыслях рассеялся.
Первым делом - быт. Мастер, от которого несет лесной прелью и застарелым потом, - это не мастер, а недоразумение. Я вытащил из сеней старую деревянную бочки, согрел в котле остатки воды и устроил себе подобие бани. Смывая с себя лесную грязь и пот, я словно сдирал старую кожу. Бриться пришлось своим идельно заточенным шорным ножом работы Хромого Ингвара, матерясь и морщась, но результат того стоил. Из зеркала на меня глядел уже не высохший труп, а изнуренный походом, стрессом и голодом мужчина. Необходимо было поднабрать вес и заняться физической формой, чтобы вернуть телу здоровый человеческий вид. Это звучало особенно нелепо в контексте последних событий
Потом был скудный обед - черствый хлеб и пара вареных яиц - остатки походной снеди, которые Стефан, дай бог ему здоровья, оставил на столе.
Наступило время финансовой ревизии. Я высыпал содержимое кошелька на верстак. Пять золотых - тяжелые, желтые, пахнущие властью и кровью. К ним я добавил то, что удалось выскрести из старых заначек Александра и «захоронений» Тео по углам мастерской: в старой кружке, под половицей у входа и в ящике со списанными иглами.
Итого: 5 золотых и 23 серебряных монеты.
Мой капитал на ближайший месяц. На эти деньги можно было купить много еды, но для ремесленного бизнеса это были копейки.
- Ну что ж, - я провел ладонью по верстаку, смахивая пыль. - Приступим.
Заказ жены мельника. Я развернул привезённую кожу.
Телячья кожа хромового дубления, светло-коричневая, с легким сатиновым блеском. Поверхность - идеальная, без шрамов от укусов слепней или царапин. На ощупь она была как шелк, но при этом чувствовалась скрытая прочность. Для верха детских сапожек - лучше не придумаешь. Для подошвы я выбрал кусок чепрака - толстого, жесткого, такая подошва не сносится и за два сезона.
Я достал старые, испорченные мной сапожки Лины, как образец. Жалкое зрелище: стоптанные пятки, разошедшиеся швы, кожа, ставшая ломкой от неправильного ухода, и начал с лекал. В ремесле кожевника крой - это фундамент. Если при изготовлении коктейльного платья допуск компенсируется эластичностью ткани и меняющимися параметрами модели, то работа с кожей себе такого позволить не может. Ошибка на полсантиметра - и сапог будет либо жать, либо болтаться, убивая походку. Я аккуратно обвел стопу на пергаменте, делая припуски на швы и подкладку.
