- Здравствуй, Элиза, - голос звучал ровно, почти радушно. - Разумеется. Мастерская Эйров всегда рада помочь добрым соседям.

Внутренне же в этот момент бушевал шторм из чистой, дистиллированной ненависти. Эта женщина со своими примитивными проблемами казалась назойливым насекомым. Какое мне дело до её Лины, до их мелких деревенских забот и стоптанной обуви, когда в голове пульсирует незавершенное уравнение перемещения между мирами? Она отнимала мое время, каждую секунду которого я хотел посвятить взлому этой реальности. Её присутствие напоминало о том, в какой глубокой и беспросветной дыре я оказался. Вместо того чтобы обсуждать контракты с поставщиками тканей из Италии, я должен был выслушивать причитания о дырявых подошвах.

- Оставьте их, Элиза, - я протянул руку, стараясь не выдать дрожи. - Через пару дней всё будет готово.

- Ой, спасибо вам! Мы заплатим, как положено, мукой или... - она начала было рассыпаться в благодарностях, но я мягко, но настойчиво перебил её.

- Через два дня, Элиза. Всего доброго.

Дверь закрылась, отсекая шум улицы. Я бросил сапоги на верстак в самый дальний угол, к обрезкам старой воловьей шкуры. Подождут. У меня не было ни малейшего желания прикасаться к этому хламу сейчас. В приоритете стоял поиск ответов, а не благотворительный ремонт для деревенской детворы.

Нужно было вернуться к Контуру. Нужно было понять, какой уровень доступа требуется для того, чтобы система перестала отделываться от меня формальными ошибками.

Мастерская погрузилась в тяжелое, вязкое оцепенение. К середине дня фокус моего внимания невольно сместился на показатели, которые Контур бесстрастно транслировал на периферии зрения.

Текущий уровень маны: 37% - Эм, чего?

Цифры не просто удивляли - они пугали своей нелогичностью. Еще утром резервуар был едва заполнен на четверть, а сейчас энергия буквально плескалась через край. Я не медитировал, не пил магических эликсиров. Внутри были только ярость, глухое отчаяние и утренний приступ скорби. Мой разум, привыкший анализировать любые процессы, быстро уловил корреляцию. Кажется, система реагировала на эмоциональный перегрев. Мана здесь, похоже, имела не только эфирную, но и психосоматическую природу. Психика Теодора превратилась в реактор, где топливом служило … страдание? гнев?.

Я не планировал делать на этом капитал. Сама мысль о том, чтобы конвертировать память о Соне в магический ресурс, казалась мне тошнотворной. Мне не нужны были цифры. Мне нужно былая МОЯ ЖИЗНЬ. С каждым часом, проведенным в этой деревне, Артур Рейн замещался или замещал Теодора Эйра. Я чувствовал, как становлюсь куклой, которой управляет чужая история. Единственным способом удержаться за край реальности была моя память. Я нырял в неё, как в ледяную воду, надеясь выудить хоть один осколок своей настоящей жизни. Перебирал в памяти всё, до чего мог дотянуться. Цеплялся за детали, как утопающий за обломки кораблекрушения. Вот София смеется, размазывая кашу по щекам, вот тянет ко мне пухлые ручки.. и тут же растворяется, как ускользающее на выдохе облако пара. Это было невыносимо, но я не закрывал эту дверь.

Внимание: Зафиксирован всплеск активности психики. Мана: +1.1%.

Нужно было идти дальше, в ту серую зону, где пряталось воспоминание об аварии. Я пытался восстановить не хронологию событий, а тепло человеческого присутствия. Кто держал меня за руку? Чье имя я выкрикивал в темноту, когда сознание начало угасать? Я концентрировался на чувстве дома, на ощущении «своего» человека рядом, но память предательски подсовывала лишь холодный технический отчет системы. Дождь. Ослепляющий свет фар. Крик, который оборвался слишком быстро.

Я согнулся пополам, вцепившись пальцами в край верстака так, что костяшки побелели. Дыхание перехватило, перед глазами поплыли багровые пятна. Эмоциональный ад выжигал меня изнутри. Сколько бы я ни пытался вызвать образ жены, память выдавала лишь битые пиксели. Я слышал её далекий смех, доносившийся словно из-под толщи воды. Чувствовал мимолетный аромат её духов - что-то цветочное, очень дорогое. Но лица не было. Имени не было. Будто кто-то аккуратно вырезал её фигуру из каждого кадра моей жизни, оставив на этом месте пульсирующую пустоту.

К исходу второго часа я окончательно выдохся. Я сидел в пыли мастерской, чувствуя себя ограбленным. Моя собственная память выставила заслон, который я не смог пробить ни яростью, ни слезами. Голова раскалывалась, а перед глазами всё еще висело это издевательское уведомление о прибавке маны.

Мана: +1.5%.

Система забирала мои страдания, переваривала их и возвращала мне в виде цифр, но не давала того единственного, что мне было нужно - ощущения, что я всё еще человек. Какая разница, сколько энергии в моих жилах, если я не помню лица женщины, которая была центром моей вселенной? Я выжал из своего прошлого всё, что смог, но так и остался калекой с амнезией в чужих декорациях.

Пришло осознание: если я останусь здесь, в этих четырех стенах, Теодор окончательно сожрет Артура. Моя память была похожа на зашифрованный архив, ключи от которого были разбросаны где-то во внешнем мире. Если ответы на то, кто я такой и ради чего мне стоит бороться, лежат за пределами этой деревни - я их найду. Мне нужно вернуть свою личность, собрать себя по кускам, прежде чем этот мир окончательно убедит меня в том, что я - всего лишь местный сапожник.

...

Нужно было занять руки. Чем-то тупым, монотонным, что позволило бы сознанию просто дрейфовать, не срываясь в бездну. Я взглянул на брошенные в углу сапожки Лины. Трудотерапия. Простая работа, которая должна была вернуть ощущение контроля. Я взял левый сапожок. Маленький, пахнущий дорожной пылью и сушеной травой. Внутри всё сжалось. Это был не просто заказ - это был мой личный приговор. Осязаемое напоминание о том, что чьи-то дети продолжают бегать по земле, в то время как моя София осталась в том огненном аду.

Руки начали дрожать. Это не был тремор алкоголика — абстиненция уже отступила. Это была дрожь глубокого, костного опустошения. Тело Тео отказывалось подчиняться моему разуму. Я взял шило. Инструмент казался неподъемным, как чугунный лом. Нужно было всего лишь сделать аккуратную серию проколов вдоль подошвы, подготовить каналы для нити. Обычная, рутинная операция.

Я прицелился. Мой глаз видел идеальную линию шва, но рука жила своей жизнью.

…Ткнул.

Жало шила не встретило нужного сопротивления. Рука сорвалась, и острый металл с противным хрустом вошел не в край подошвы, а гораздо выше - прямо в мягкую кожу союзки. Шило пробило сапожок насквозь, оставив уродливую, рваную дыру там, где должен был быть гладкий подъем.

Я замер. Испортил.

Я, Артур Рейн, только что бездарно изуродовал детскую обувь.

Я попробовал еще раз, пытаясь силой воли остановить дрожь. Но стоило мне прикоснуться к коже, как перед глазами снова вспыхнули светлые кудряшки Софьи. Моя уверенность, мой профессионализм - всё это не значило сейчас ничего.

Второй удар пришелся вскользь, содрав слой краски и оставив глубокую борозду. Сапожок в моих руках теперь выглядел так, будто его терзала стая голодных крыс. По изгибу голенища медленно сползала слеза, оставляя мокрый бликующий след.

Шило со звоном выпало из моих пальцев на пол.

Это было поражение. Самое позорное в моей жизни. Я сидел, ссутулившись над верстаком, и смотрел стеклянным взглядом на испорченную детскую вещь. В этот момент пришло окончательное, ледяное принятие: её нет. Моего мира нет. И я сейчас - не великий кутюрье, а сломленный человек в чужом теле, который даже не может ровно проткнуть кусок кожи.

Тишина мастерской давила на уши. Я прикрыл лицо ладонями, чувствуя, как под пальцами пульсируют черные нити «стигматов». Я был одинок. Абсолютно, космически одинок в этой солнечной глуши. И эти истерзанные сапожки были лучшей иллюстрацией того, что представляла собой моя душа.

- Приговор, - прошептал я в пустоту. - Это мой чертов приговор.