Оглянувшись, я понял, что Мастера, бившегося с нашим мракоборцем и остатками Синицыных, больше нет. Не в том смысле, что его сумели прикончить мои союзники, а в том, что он попросту в какой-то момент удрал.

Сейчас шла, собственно, последняя схватка — Алёна и её последний мертвяк, Скаль, против истощённого отца Марка, Гордея и Артёма. Последние двое чувствовали себя вполне сносно — видимо, в сражении с вражеским Мастером они участвовали исключительно в качестве зрителей.

Я чувствовал, что почти подошёл к пределу. Ещё секунд тридцать, максимум минута — и силы оставят меня, причём надолго. Мои товарищи постепенно уступали ведьме и её творению — Синицыны были слишком слабы для этой парочки, а мракоборец слишком истощён.

Я поспешил им на помощь, но немного не успел. За пару секунд до того, как мой меч отделил голову Скаля от плеч, его собственный клинок успел пронзить сердце мракоборца — и лишь после этого я достал тварь.

А после, чувствуя, что переоценил оставшиеся силы и вот-вот рухну, как куль с мукой, с разворота метнул меч в Алёну. Клинок врезался, столкнулся с поднятым в последний момент щитом из тёмной энергии и не смог его пробить, но по его поверхности разбежалась тонкая паутинка трещин, совсем как на льду — и ударившие следом огненный шар и булыжник поставили точку в этом противостоянии.

Обессиленный, я рухнул навзничь. Режим Витязя отключился, маны плескалось едва ли десять процентов резерва, аура болела и ныла — как и тело, но я был доволен уже и тем обстоятельством, что остался в живых. Мы выстояли, выжили и взяли верх в битве, выиграть которую по идее никак не могли. Многие погибли, конечно, жаль павших товарищей, особенно отца Марка, но зато они разобрались с угрозой. Конечно, ещё остался беглый Мастер, но после доклада властям и церкви в Терехово им наверняка займутся те, кому подобные вопросы по плечу и кому по должности положено с ними разбираться…

Я ненадолго провалился в дрему, а когда вновь пришёл в себя, услышал тихий диалог:

— Господин старейшина, вы же сами видите, он всё одно, что труп, — чуть охрипший, сиплый голос Артёма. — Даже если мы его с собой потащим, придётся волочь его на своём горбу. Через Тихий Лес, через чудовищ… Не говоря уж о том, что сбежавший Мастер и вернуться может. И к тому же… Добыча, старейшина Гордей. Два полных комплекта доспехов, оружия и артефактов, каких и у главы Рода нет!

Я приоткрыл глаза и попытался что-то просипеть, но Артём, бросив на меня мимолётный взгляд, шевельнул ногой — и я вновь лишился сознания…

Боль пришла не сразу. Сначала был лишь гул в ушах — низкий, нарастающий, как шум реактора на запредельных оборотах. Потом мир замедлился, краски потускнели, звуки отдалились, будто меня окутали ватой. Это был щит, последняя милость перегруженных систем, удерживающая меня в некой полубессознательной дреме, оберегая от жестокой реальности. И лишь когда щит рухнул, боль обрушилась всей своей нечеловеческой, выворачивающей наизнанку полнотой.

Это не было похоже на обычное истощение мага, на пустоту, где должно было колыхаться море маны. Это было ощущение, что из тебя выдернули скелет и заменили его раскалённой докрасна арматурой. Каждый биомодифицированный сустав, каждая композитная вставка, каждый усиленный сухожильный пучок горели изнутри собственным, ядовитым пламенем. Боль была не тупой и разлитой, а острой, локализованной, будто в каждую из сотен вживлённых некогда деталей вбили раскалённый гвоздь и теперь методично проворачивали его.

Биореактор в груди, это второе сердце, условный «двигатель» системы «Витязь», не гудел. Он хрипел. Сухим, надсадным кашлем умирающего механизма. И с каждым таким «кашлем» по жилам пробегала новая судорога — не мышечная, а какая-то глубинная, сосудистая, будто моя собственная кровь превратилась в кислоту и разъедала стенки капилляров изнутри.

Слабость была хуже боли. Это была не усталость. Это было отсутствие всего. Ощущение, будто твоё тело — не твоё. Мозг отдавал команды, а конечности не слушались, отвечая лишь дрожью и ледяным онемением. Я пытался сжать кулак — пальцы шевельнулись с опозданием на полсекунды, будто через толщу льда. Попробовал хоть немного приподнять голову — шея, на миг сдуру мне подчинившаяся, опомнилась и с особо мерзким, пронзившим меня от основания позвоночного столба до самой макушки, раскалённым импульсом боли, отказалась слушаться. А уж когда голова коснулась бетонного крошева я и вовсе на несколько мгновений рухнул обратно в спасительное забытьё. Ну или на несколько часов — откуда мне знать, сколько времени реально прошло? Всегда безошибочно отсчитывающие время внутренние биологические часы сейчас тоже решили отказаться выполнять свои прямые обязанности…

Очнувшись, я решил больше не рисковать и начать с чего-нибудь попроще. Но даже попытка рукой провести по полу, чтобы попробовать на неё опереться, оказалась пыткой: касание к шероховатому камню отозвалось в ладони не тактильным ощущением, а взрывом белого статистического шума, смешанного с болью.

Зрение плыло. Магическое зрение отключилось первым, ещё до потери сознания, словно какой-то перегоревший предохранитель. Обычное же двоилось, края объектов расплывались в цветные ореолы. В ушах, поверх гула, стоял высокий, пронзительный писк — словно кричали какие-то повреждённые сенсоры, о которых я даже не подозревал.

Но самое страшное было в голове. Мысли текли густо, медленно, как расплавленный металл. Простые умозаключения требовали невероятных усилий. «Встать. Осмотреться.» Каждое слово — отдельная, тяжёлая веха. Память выдавала обрывки, но они были лишены эмоционального окраса, как голые строки из отчёта о повреждениях: «Критическая перегрузка контуров усиления. Распад резервных энергоносителей на клеточном уровне. Нейротоксический шок вследствие выброса продуктов распада.»

И сквозь эту боль, слабость и ментальный туман пробивался один чёткий, леденящий инстинкт, вшитый глубже любого импланта: Уязвимость. Я был открыт. Безоружен. Каждая тварь, каждый враг, каждый просто недоброжелатель теперь мог сделать со мной что угодно. Защитные чары развеялись, аура провалилась в небытие, тело не слушалось. Я был не Адептом, не солдатом, не охотником. Я был куском дрожащего, дымящегося мяса с перегретой начинкой, беспомощно дёргающимся на полу.

Голод пришёл позже. Не обычное чувство пустоты в желудке, нет, нечто куда более глубинное, страшное и первобытное. Это был всепоглощающий, животный пожар в каждой клетке. Организм, сжёгший все запасы, все аварийные резервы, начал пожирать сам себя. Слюны не было, язык прилип к нёбу, а в глазах стоял белый туман голодного обморока. Это был откат. Расплата. Цена за те несколько минут, когда я был не человеком, а оружием. И это лишь после второго Протокола…

И в самой глубине, под пластами боли и страха, тупо шевелилось одно-единственное, искажённое мысленное подобие усмешки: «Жив. Опять. Ну что, Макс, стоило оно того?» Но ответа не было. Был только бетонный пол, холодный камень под спиной и долгий, мучительный путь назад к тому, чтобы просто встать на ноги.

Не знаю, сколько я так пролежал. Час, десять, сутки, двое? В этот раз всё было намного хуже, чем в прошлый — и сейчас я реально мог подохнуть как собака. С-сука…

Положился на то, что с тобой отряд, да, Макс? Взял на себя в одну харю три четверти боевой мощи врага, перебил их всех, выложился на полную, чтобы они выжили точно — и помогли тебе не отдать концы. Ёбаный ты горе-герой, сделал, мать твою, доброе дело напоследок для уезда, прикончил ведьму и выжег гнойник до того, как здесь всем стало слишком весело… И чем тебе отплатили⁈ Лежишь здесь, подыхаешь, как шавка под забором, брошенный соратниками, обязанными тебе жизнью. И чего ради? Добычи, трофеев, будь они неладны… Воистину верно вычитанное когда-то в юности, в эпоху интернета высказывание: птицы гибнут за еду, а люди — за богатства…

Поток моего самобичевания прервался самым неожиданным образом — глаза ожгло продолжительной вспышкой света, от которой из итак невыносимо болящих глаз хлынули слёзы, заставив зажмуриться… А миг спустя до моих ушей донёсся хриплый, надсадный, жадный и глубокий вдох, перешедший в кашель.