Ну ничего. Придет время, и я верну в свою страну настоящие закон и порядок. Верну или сдохну в попытке — иного мне не дано. Пусть моя страна кажется уже мёртвой, а эпоха — проклятой и забытой, я ещё жив и ещё здесь. Превыше прочих добродетелей я всегда ценил долг — и свой я исполню любой ценой. Так, как его понимаю и как умею…

Луна в ту ночь не светила. Она висела над Тихим Лесом блёклым, выцветшим диском, затянутым дымкой тёмных, ледяных туч. Её свет был неживым, похоронным, и не рассеивал тьму, а лишь подчёркивал её густоту, отбрасывая длинные, искажённые тени от голых, скрюченных ветвей. Воздух не двигался. Он застыл, превратившись в ледяной, тягучий кисель, пропитанный странным, особым запахом. Не просто зимней сырости и хвои. Сладковато-приторный, тошнотворный душок гниющей плоти и испорченной магии. Запах Порчи с большой буквы. Он стлался по земле, полз по оврагам и, будто чувствуя дорогу, тянулся к тёплым огонькам человеческого жилья — к селу Заречное.

Заречное было не деревней, а крепким, зажиточным селом. Полтысячи душ, две улицы, торговая площадь с лавками, постоялый двор, кузница и даже небольшая ветряная мельница на отшибе. И защита. Не на глазок, а серьёзная. Высокий, в три человеческих роста, частокол из дубовых брёвен, толщиной в два обхвата. Каждое бревно было не просто заострено — его поверхность покрывала сложная, многовековая резьба, обережные узоры, выжженные и пропитанные смолой с толчёным серебром. Работа многих поколений. По углам — смотровые башенки, где дежурили стражники с арбалетами и горшками со смолой. Но главной силой был не деревянный палисад.

В центре села, на площади, стояло Страж-Древо. Не просто рядовой представитель местной флоры — а живой, древний дуб, вросший в самое сердце поселения, его корни, казалось, оплетали фундаменты изб. Листья его не опадали зимой, оставаясь вечно зелёными, пусть и блёклыми. В его коре были врезаны руны, а на самых толстых ветвях висели десятки оберегов — связки трав, лоскуты с вышитыми знаками, медальоны. Это был фокус, живой узел защитной магии, питаемой самой землёй и верой жителей. Его чары ложились куполом над всем Заречным, плотным, вязким полем. Оно не убивало нечисть на подлёте, но становилось непреодолимой преградой для тёмной магии, оглушающим колоколом для любого неживого, заставляло содрогаться и чахнуть саму землю под ногами тварей. Старик Гордей, страж Столба, потомственный знахарь-друид, один из старейшин дворянского Рода Синициных, которые владели этим и несколькими окрестными сёлами, хоть и не был слишком уж могучим чародеем, чувствовал каждый всплеск в этом поле, как собственную боль. Здесь, в поселении, где десятки лет составляли и напитывали магией многочисленные чародеи его Рода защиту, он, её полновластный господин, был способен очень на многое. А ведь помимо него здесь же проживало ещё полтора десятка чародеев его Рода — достаточно старой, насчитывающей полтора века истории дворянской фамилии.

Ведьма неспроста выбрала именно Заречное. Она могла пойти в любое другое село, а лучше — пройти подальше от леса, туда, где в глубине уезда люди рисковали селиться уже не минимум крупными селами, а небольшими деревушками, где не было столь сильной защиты и она могла взять всё, что хотела, безо всякой поддержки.

Но у той, что представилась Максу Алёной, были свои счеты с этим местом. Глаза ведьмы сверкнули застарелой, затаенной болью и ненавистью при взгляде на село, и сами собой воскресли в памяти те страх и унижение, что ей когда-то довелось здесь пережить.

Всё то, что толкнуло талантливую и умную девчонку в объятия мрака и зла, всё. То, как надругались над ней и как убили её возлюбленного… Взгляд ведьмы упал на стоящего рядом невозмутимого вожака упырей, которого Костров узнал бы с первого взгляда, и тонкая, изящная ладошка легла в холодную, истрепанную ладонь мертвяка, на миг сжав его пальцы.

И именно поэтому ей потребовалась не просто помощь, а соучастие. Ключ от неприступной для неё двери Заречного, в котором было столько тех, кто обидел её. Так хотелось сразу свести все счеты, но — нельзя. План должен быть исполнен правильно, так, как задумано. К сожалению, на иное её союзники были не согласны… Однако потом, когда всё будет исполнено — она ещё вернется сюда. Куда более могущественной и, самое главное — тот, кого ведьма любила, будет вновь если не жив, то максимально близок к этому. И они насладятся местью вместе!

Она стояла на Чёрном Утёсе — скалистом выступе в полуверсте от села, откуда открывался вид на тёмный квадрат частокола и тусклое свечение Древа, видимое лишь в магическом зрении. Её фигура, закутанная в плащ из чего-то, напоминающего кожу нетопыря и пепел, была недвижима. Холод, исходивший от неё, был особым — не зимней стужей, а холодом глубинного вакуума, отсутствия жизни. Снег вокруг неё не таял, а кристаллизовался в острые, чёрные иглы. За её спиной, в лесу ниже утёса, ждали. Не два десятка. Три. Три десятка упырей. Они стояли безмолвными рядами, словно каменные изваяния, лишь редкое, синхронное подрагивание когтистых пальцев выдавало их неестественное, замороженное бодрствование. И с ними — нечто большее. Пара тёмных тварей, смутных очертаний, похожих на исполинских, облезлых волков с чересчур длинными шеями и пустыми глазницами. Гончие Тьмы. Стража и охотники.

Ведьма ждала. Её сознание, острый шип тёмной воли, было настроено на приём.

Сигнал пришёл не вспышкой и не звуком. Это было тончайшее изменение в самой ткани магического поля Заречного. Будто кто-то провёл по натянутой струне защитного купола не смычком, а ледяной иглой. В одной точке, у юго-западного угла частокола, напряжённость поля… ослабла. Не рухнула, не порвалась. Она словно растворялась, становилась прозрачной, инертной. Работа была не грубым, безыскусным силовым воздействием, а тонкой, аккуратной манипуляцией защитными чарами села. Кто-то извне, обладающий не просто силой, а знанием — точным знанием устройства этого конкретного, уникального обережного комплекса, — аккуратно вводил в него тончайшие клинья диссонанса. Разрывал связи между рунами на частоколе и живым сердцем Страж-Древа. Делал это медленно, чтобы не вызвать ответной боли у Гордея. Будто усыплял стражу, а не убивал.

Ведьма под капюшоном усмехнулась. Её анонимные партнёры — алчные тени из кругов местной магической элиты, жаждущие эзотерических знаний её дневников — работали чётко. Плата была назначена: копии всех исследований по «оптимизации жизнеизъятия». Не тот неполный дневник, что сумел захватить охотник, едва не прикончивший её, а полноценная, готовая работа — причём с полной расшифровкой. Грязная сделка, скреплённая кровью невинных… Впрочем, алчность людей всегда, во все времена легко заставляла их закрывать глаза на собственную мораль, которой они так кичились. И во имя которой они устраивали гонения на её товарок, гонения, из-за которых даже её могущественная наставница, глава их Ковена в этих краях, вынуждена была скрываться. Мерзкие лицемеры…

Ментальный приказ, холодный и режущий, как обсидиановый скальпель, рассек ночную тишь, и ведьма отбросила прочь лишние мысли. Её Скаль, верный и столь дорогой сердцу, ждал свою госпожу, и она совсем не могла медлить.

Пятнадцать упырей и обе Гончие ожили. Они не сорвались с места. Они сошли со склона утёса, их движения были плавными, лишёнными инерции, словно они скользили по невидимому льду. Они растворились в предрассветном мраке леса, бесшумно приблизившись к юго-западному углу частокола Заречного.

Здесь, у самого основания, висели самые старые, самые мощные обереги — сплетённые из корней того самого дуба ловцы снов, увешанные волчьими клыками и медными колокольчиками. Колокольчики беззвучно замерли. Клыки почернели и рассыпались в пыль. Корни иссохли, превратившись в ломкую труху. Магическая брешь была открыта. Но оставалась физическая преграда — дубовые брёвна, пропитанные смолой и временем.

Упыри приступили. Они приложили ладони к древесине. От их чёрных, костлявых пальцев по брёвнам пополз иней. Но не белый и пушистый. Чёрный, маслянистый, живой. Он проникал в поры дерева, кристаллизуя сок, ломая волокна изнутри. Раздался не грохот, а странный, влажный хруст — будто ломали кости под водой. И целая секция частокола, метров в десять, медленно, почти грациозно, осела внутрь двора, рассыпаясь не на поленья, а на груду мелкой, тёмной, ледяной крошки. Беззвучно. На ближайшей сторожевой башенке два арбалетчика и дежурный чародей сидели, склонив головы. Их сморил внезапный, неодолимый сон, наведённый той же изощрённой магией, что усыпляла защиту.