— Да плевать тебе на честь Рода и жизни зареченских! Ты просто помешался на своей внучке, Гордей, вот и тащишь нас всех в пекло! — не удержавшись, в сердцах воскликнул Артём. — Ты как хочешь, а я на это самоубийство идти не собираюсь! И людей не отдам!
— Не хочу вас расстраивать, друзья, но боюсь, вы кое-чего не понимаете, — вмешался, наконец, Марк. — Но выбора у вас, на самом деле, особого нет. Если часть из вас решит покинуть нас, а мы потерпим поражение, то, боюсь, вас просто настигнут на обратном пути. Там, наверху, уже ночь, и ваши шансы сбежать через Тихий Лес от нежити в это время суток, на мой скромный взгляд, весьма невелики.
— Твою в душу, в бога, в мать… — зашипел сквозь зубы сжавший кулаки Артём.
Не подумал ты об этом, да, дружок? Я как раз потому и не лез в их спор, что в отличие от Синицына помнил об этой детали.
На этом спор был кончен — как бы ни хотелось большей части присутствующих убраться отсюда, до всех окончательно дошло, что отступать некуда. Так что посидев ещё около полутора часов и окончательно восстановившись, отряд тронулся дальше, оставив Таню и Лёху позади.
Следующий сектор оказался не техническим. Двери, ведущие туда, не были бронированными — они были… живыми. Сращённые наплывы органики и металла, пронизанные пульсирующими синими жилами. От них исходило не тепло, а ледяной, высасывающий душу холод. Здесь порча не гнила — она цвела. Струйки инея расходились по стенам от самого порога.
— Это уже не её работа, — прошептал Гордей, и в его голосе впервые прозвучал не скепсис, а настоящий ужас. — Это старше. Глубже. Это то, что спало здесь до нас всех. Она его разбудила. Или… кормила.
Марк перекрестился, его лицо стало каменным.
— Скверна первородная. Не след, не отголосок, как бывает обычно, а цельная, изначальная Сущность Порчи.
Я ничего не сказал. Мой сканер показывал не просто аномальные чтения. Он показывал пустоту. Область, где магия не просто искажена, а инвертирована, вывернута наизнанку. И в центре этой пустоты — знакомый аурный след. Алёна. Но не одна. Рядом с её искажённой, раздутой силой присутствовало нечто иное. Многослойное. Древнее.
Двери не пришлось взламывать. Они разошлись сами, как лепестки чудовищного цветка, с мягким, влажным звуком. За ними открылась не просто комната или даже очередной зал, нет.
Это был собор. И здесь нас уже ждали…
Алтарь ведьмы был не грудой костей, а гибридным, кощунственным, мерзким — однако же внушающим уважение сплавом запретной магии и остатков странных, времён Тёмной Эры технологий. Его основой служила плита из тёмного, почти чёрного металла, напоминавшая дверцу старого промышленного реактора или часть брони — гладкая, отполированная временем и манипуляциями, холодная на ощупь даже в душном воздухе грота. Но холод этот был не физическим, а магическим, исходящим изнутри, будто плита была окном в вечную мерзлоту иного мира.
На эту металлическую основу были наварены, впаяны и приращены органикой кости. Не хаотично, а с инженерной, отталкивающей точностью. Рёбра, образующие усиленные опоры. Тазовые кости, создающие сток для жидкостей. Черепа — не в качестве украшения, а как чаши-конденсаторы, установленные в ключевых узлах. В глазницах некоторых из них тлели тусклые, лиловые огоньки — запечатанные осколки душ или сгустки концентрированной некроэнергии.
Поверх этого каркаса, словно кровеносная система или электрическая схема, плелась паутина из того самого чёрного, жилистого мха. Он пульсировал медленным, неровным ритмом, и с каждым биением по жилам-проводникам пробегали всполохи того же лилового свечения. Мох не просто рос — он был впаян, вплетён в металл и кость, образуя единый живой контур. В нескольких местах из этой паутины свисали склянки-капельницы из грубого зелёного стекла, соединённые с «системой» тонкими медными трубочками. В них медленно капала густая, маслянистая жидкость тёмно-багрового, почти чёрного цвета.
Центром алтаря, его сердцем и процессором, была капсула, в которой Макс Костров мигом опознал бы биореактор Витязей, или пароварку, как они её звали между собой, на верхней части которого был сросшийся с ним огромный, около полутора метров высотой и с метр в поперечнике кристалл.
Не бриллиант и не горный хрусталь, а огромный, мутный осколок тёмно-фиолетового, почти чёрного кварца, впаянный в него так, что казался естественным продолжением биореактора. Внутри него клубилась и переливалась тень, и, если приглядеться, в этих переливах угадывались искажённые, страдающие человеческие лица. От кристалла, как от паука в центре паутины, расходились самые толстые жилы мха, оплетающие стенки капсулы и уходящие в пол, стены и потолок грота, связывая алтарь со всем помещением.
Перед бывшим биореактором, на специальной выемке в металле, лежал главный инструмент — не нож и не жертвенный кинжал, а нечто, напоминающее хирургический или алхимический скальпель с длинной, тонкой рукоятью из белой, сияющей кости и лезвием из тёмного, тускло блестящего металла, на которое были нанесены микроскопические руны. От инструмента медленно расходились волны немалой магической силы, свидетельствующей о его могуществе.
И самое ужасное — сам алтарь не был статичен. Он дышал. Слабо, почти незаметно. Металлическая плита чуть-чуть подрагивала, мох шевелился, капли в склянках падали с монотонной, гипнотизирующей регулярностью. Это была не просто платформа для ритуалов. Это был аппарат. Точный, выверенный, бездушный аппарат для расчленения не только плоти, но и жизненной силы, воли, самой сущности. В нём чувствовалась не первобытная жестокость шабаша диких ведьм, а холодный, аналитический ум учёного-маньяка, превратившего чёрную магию в отрасль инженерии. От него веяло таким леденящим, бездонным кощунством против естественного порядка вещей, что не только дюжина ещё живых селян, но даже таинственные союзники ведьмы украдкой ёжились при взгляде на него.
Биореактор на алтаре был далеко не единственным в помещении. Вокруг тёмной алтарной плиты стояли ещё тринадцать похожих — только у них на вершине стояли кристаллы в разы меньше, чем на центральном. Чёрный мох и свежие, недавно вычерченные прямо в камне пола линии, наполненные до сих пор исходящей паром жертвенной кровью, соединяли их с центром силы этого места, и даже совсем не обладающие магическим даром жертвы чувствовали, как злая, мёртвая и затхлая сила пульсирует между ними.
— Долго ещё ждать, уважаемая? — поинтересовался один из стоящих поодаль мужчин.
Трое человек, те самые союзники, что помогли ведьме в нападении на Заречное. Двое были явными воинами — короткие жезлы боевых магов на поясах, мечи, кинжалы, хорошая, зачарованная броня из кожи с металлическими элементами напротив жизненно важных органов, магические амулеты на груди. И всё — весьма, весьма качественное и дорогое, настолько, что в этих краях лишь считанные единицы чародеев могли похвастать подобным достатком.
Третий был экипирован чуть иначе — вместо жезла длинный посох с навершием в виде зеленоватого кристалла, на плечах серый плащ, под которым посверкивал отполированный панцирь… Однако опытного человека всё это не обмануло бы.
Первые двое были воинами, третий — нет. Это чувствовалось в мелочах — в жестах, осанке, взглядах, в самой ауре. Третий чародей не был слаб, нельзя было также сказать, что он не может постоять за себя, как раз наоборот, ещё как мог — но всё же для первых война была их ремеслом, которым они жили, тогда как про их спутника такого сказать было нельзя. И тем не менее именно он, не воин, был главным в их троице — это тоже чувствовалось сразу.
— Скоро, — ответила Алёна, кладя ладонь на мутное, грязное стекло главного биореактора. — Ещё минута — и Скаль покинет алтарную камеру.
Скаль… Такое имя пожелал взять её возлюбленный, когда она сумела его подъять. Алёна, крестьянская дочь из села Заречное, с детства выделялась острым умом, любознательностью и целеустремлённостью. Девочке было интересно всё вокруг, она стремилась проникать в суть окружающего её мира, бесконечно приставала с вопросами ко всем, кто готов был давать ответы, а если таковых не находилось — искала их сама.
