Выслушав отрока, Святой Отец ответил: «Сын мой, послушай меня, и если ты станешь внимать моим словам и исполнишь все, что я тебе скажу, ни в чем права твои не будут ущемлены, ибо тебе станет помогать сам всемогущий Господь, который превыше всех нас. Прежде всего люби Господа и верно служи Церкви. Не греши, не бери добра ближнего своего, не требуй лишнего от людей своих и даже малости не бери, когда нет у тебя на это прав. А то, что тебе принадлежит, храбро защищай от всех, кто вздумает тебя обездолить или ограбить». И ответил ему отрок: «Сеньор, как я могу поступать согласно вашему завету, ежели у меня нет ни замка, ни владения, куда бы мог я удалиться и где бы мог преклонить голову? Поэтому я не знаю ни что мне делать, ни что ответить вам». Но Святой Отец велел отроку ни о чем не заботиться. «Ибо даю я тебе графство Венессен, а также Аржанс и Бокер, где ты можешь оставаться и жить до тех пор, пока не соберется церковный Совет. Тогда ты сможешь приехать на этот Совет, дабы предъявить свои права и принести жалобу на графа де Монфора».

ПРИЛОЖЕНИЯ

Е. В. Морозова

История в зеркале поэзии

1. «Совсем у Господа от рук отбился этот край!»

Начавшийся в 1209 году крестовый поход, с целью истребления религиозного инакомыслия, именуемого ересью катаров, или альбигойцев, превратился в двадцать лет опустошительной войны, разорившей цветущие земли юга Франции. Борьба с альбигойцами, участие в которой приняли рыцари со всей Европы, быстро переросла в захватническую войну французских феодалов, а потом и самого короля Франции за присоединение богатых земель и владений Юга к французской короне. «Рим изрек анафему, а Северная Франция взяла на себя экзекуцию» (Иванов 2001: 53).

«Песнь о крестовом походе против альбигойцев», созданная в первой половине XIII века клириком Гильемом из Туделы и безымянным поэтом, которого принято называть Анонимом, — это не только хроника кровопролитных сражений, но и своеобразная лебединая песня стремительно уходившей в прошлое блистательной южнофранцузской культуры, подарившей миру неповторимую лирику трубадуров. Крестовый поход, организованный Папой Иннокентием III, провел незримую границу между «французами», жителями Северной Франции, и «окситанцами», жителями Франции Южной. Имена возглавившего поход графа Симона де Монфора и вставшего рядом с ним бывшего трубадура, епископа Тулузы Фолькета, воспетого Данте в 9-й песни «Рая»^[818], стали едва ли не нарицательными, олицетворяя для «французов» благочестие и добродетель, а для «окситанцев» жестокость, ложь и лицемерие.

Говоря о крестовом походе против альбигойцев, нельзя не вспомнить, что в XII—XIII веках в пределах Франции существовали два мира: собственно Франция, край, расположенный к северу от Луары и говоривший на языке «ойль» (langue d’oïl), впоследствии получившем название французского, и Южная Франция, жители которой говорили на языке «ок» (langue d’oc). От утвердительной частички «ок» образовали название Окситания^[819]. Разница между двумя частями страны заключалась не только в языке, но и в этносе и культуре: в то время как в северной части, некогда завоеванной германскими племенами франков, медленно, но неуклонно шло формирование монархического централизма, в южной, населенной в основном уроженцами Средиземноморского бассейна, становление национально-территориального единства носило прежде всего социально-экономический характер. Через Окситанию пролегали наиболее важные дороги средневековой Европы: паломники шли поклониться святому Иакову Компостельскому (в Сантьяго-де-Компостелу) и к Папе в Рим, а желающие отплыть с крестовым воинством в Святую землю держали путь в Марсель и расположенный между Арлем и Нимом порт Сен-Жиль. Корабли, прибывавшие в средиземноморские порты с Востока, привозили не только предметы роскоши, но и людей, постигших арабскую философию и неизвестные прежде эзотерические учения и культы. Развитие торговли стимулировало развитие дорог и ремесел, и, как следствие, подстегивало развитие городской культуры. В крупных городах, таких как Нарбонн, Тулуза, Монпелье, Каркассонн, купеческое сословие активно участвовало в формировании выборного самоуправления. Избранные советники, именовавшиеся консулами и объединявшиеся в капитулы и магистраты, издавали свои законы, выносили судебные решения и заключали соглашения с сеньорами, которые, владея замками, тем не менее подолгу жили в своих городских домах, нередко бок о бок с простыми горожанами. В борьбе за свои права и свободы горожане не останавливались ни перед чем: так, в 1161 году жители Безье убили посягнувшего на их вольности епископа прямо в церкви. Тулузский консулат имел в своем подчинении вооруженные отряды городской милиции, а в экстренных случаях мог собрать всеобщую городскую ассамблею. Быстро богатевшие купцы селились в бургах (предместьях), которыми неуклонно прирастали города, постоянно боровшиеся за расширение своих прав и привилегий. Накануне альбигойских войн в Тулузе, столице Лангедока, считавшейся третьим городом Европы после Венеции и Рима, сформировалась подлинная торговая олигархия. Постепенно сосредоточив в своих руках финансовую и административную власть, негоцианты не выпустили ее из рук даже во время войны, заставив графа Раймона VII предоставить тулузским купцам освобождение от всех налогов и поборов в своих владениях (см.: Paterson 1999: 169). В городах процветали еврейские общины, свободно исповедовавшие иудейскую веру, еврейские врачи пользовались всеобщим почтением, а сеньоры охотно приглашали евреев на роль управляющих. В ряде городов евреи избирались в городское управление: известно, например, что в 1180 году некий Элиазар стал консулом в Тулузе (см.: Lafont, Anatole 1970/1: 38). В философских школах преподавали философию не только Аверроэса (последователя Аристотеля), но и Авиценны (последователя Платона), в медицинских школах вели обучение еврейские и арабские врачи. Атмосфера веротерпимости способствовала притоку в край чужеземцев. Каждый из них приносил с собой накопленные знания, умения и навыки, становившиеся своеобразным товаром, который, будучи пущен в оборот, начинал приносить деньги, чья роль в структурировании общества быстро повышалась. Банкиры финансировали крестовые походы и, нарушая запреты Церкви, открыто занимались ростовщичеством; расширялась география торговых связей; владельцы клочков земли, через которые провозились товары, устраивали дорожные заставы и собирали все возраставшие пошлины. У купцов и ремесленников денег зачастую оказывалось больше, чем у сеньора, и тогда последний начинал продавать свои привилегии, сокращая, таким образом, расстояние между горожанами и знатью.

Франция в начале правления короля Филиппа II Августа (1180 г.).

Уникальным явлением культуры, ставшим важным фактором в формировании окситанского самосознания, была поэзия трубадуров^[820], поднявшая на недосягаемую высоту язык «ок» и создавшая новую куртуазную идеологию, основой которой стало служение Прекрасной Даме. Куртуазность кардинально изменила внушенный Церковью взгляд на женщину как на «сосуд греха», дерзко включив ее в систему окситанского социального консенсуса, основанного на равенстве и законе. Председательствуя на ассамблеях, дамы, среди которых было немало грамотных и высокообразованных, одним своим присутствием делали нравы мягче, а речи изящней и возвышенней. Поэтические состязания трубадуров вызывали интерес не только у знати, но и у простолюдинов, а среди самих трубадуров числились знатные и простые рыцари, духовные лица, простолюдины и даже женщины. Искусное владение словом ценилось выше умения владеть мечом; вместо пышных рыцарских турниров, которые устраивались к северу от Луары, в Окситании процветали поэтические состязания. Трубадуры сочиняли не только признания в любви и жалобы на равнодушие прекрасных дам и скупость богачей, не только благодарности за наполненный кошель: с началом крестового похода против альбигойцев главным поэтическим жанром стала политическая сирвента^[821], содержавшая ядовитые насмешки над лицемерным и сребролюбивым католическим клиром.