Поэзия трубадуров отразила состояние духа всего окситанского общества, объединенного определенным набором общих ценностей, благодаря которым между сословиями не существовало непреодолимых барьеров. Ключевым словом, определившим эти ценности, стало слово «Paratge», наиболее часто повторяемое анонимным автором второй части «Песни». Первоначально означавшее «благородство по рождению», под влиянием куртуазных ценностей трубадуров оно стало обозначать «благородство сердца» (см.: Брюнель, Дюамель 2003: 231). Paratge — благородство, присущее человеку не только в силу его происхождения, но и в силу его ума и отваги; это доблесть и честь, порядочность и равенство. «Восходящее к par — равный, понятие Paratge воплощало идею подчинения не на основе иерархии, а на добровольном согласии» (Camproux 1971: 45). Еще одним «ключом» к моральным ценностям окситанского общества считается понятие «Pretz», также часто упоминаемое автором-анонимом «Песни», и нередко в сочетании с Paratge: «Pretz et Paratge» (в переводе — «Достоинство и Честь», «Достоинство и Доблесть»). Pretz, по словам Ж. Мадоля, — это та «цена», которую имеет человек, поступающий согласно куртуазным заповедям (см.: Мадоль 2000: 45).
Проницаемость социальных барьеров, важная роль городского бюргерства и уравнение его в правах с рыцарями способствовали развитию индивидуализма, самоценного понятия личной чести и доблести. Свободными людьми были не только горожане, но и большая часть крестьян; во владениях, принадлежавших нескольким хозяевам, крестьяне фактически не подчинялись никому. Отношения между людьми и отношение людей к земле и собственности базировались на свободно заключенных договорах. В отличие от севера страны, где, согласно майорату, фьеф (феод) доставался старшему сыну, на юге наследство дробилось по числу наследников, отчего замок и подвластные ему территории нередко имели сразу нескольких владельцев, которые, в свою очередь, на основании брачных или иных родственных уз, претендовали на «кусочки» других земель и замков. Из-за дробности владений знатные сеньоры практически не могли собрать своих вассалов для ведения войны и нанимали отряды рутьеров, зачастую мало чем отличавшиеся от разбойников с большой дороги. В отличие от рыцарей, рутьеры, иначе говоря, наемники, не были связаны никакими этическими нормами и под предводительством окситанских баронов равно грабили как соседнего сеньора, так и аббата с епископом. Не случайно Церковь ненавидела их столь же яростно, сколь и еретиков, предавая и тех, и других анафеме, в то время как окситанское общество в целом относилось к рутьерам вполне терпимо. Впрочем, распри баронов-южан в основном носили характер локальный и сиюминутный, и отряд наемников, служивший сегодня одному барону, завтра уже сражался за его соседа.
При отсутствии выраженного политического единства с XI века в Окситании наметилась тенденция к складыванию Тулузского государства во главе с графами из рода Раймонденов. Собирателем земель, простиравшихся от Гиени до Савойи и от Керси до Пиренеев, стал Раймон IV де Сен-Жиль, один из предводителей 1-го крестового похода. В состав богатого и могущественного графства Тулузского входили территории Верхнего Лангедока, Арманьяка, Ажене, Керси, Руэрга, Жеводана, графства Венессен, Виварэ и Прованса. Среди вассалов графов Тулузских числились такие влиятельные сеньоры, как виконты Каркассонна и Безье из династии Тренкавелей, виконты Нарбонна, правители графств Фуа и Комменж. Вассальные связи на всех уровнях отличались гибкостью и зависели в основном от доброй воли обеих сторон. Владельцы неприступных крепостей, настоящих орлиных гнезд, таких как Терм, Кабарат, Минерва, чувствовали себя вполне независимыми и были готовы договариваться, но не подчиняться. Не жесткая вертикаль, а своеобразное согласие скрепляло окситанское общество снизу доверху.
Будучи вассалами короля Франции, графы Тулузские исключительно номинально признавали власть своего северного сюзерена. Для окситанцев Францией являлся королевский домен Иль-де-Франс, а французы считались такими же чужаками, как нормандцы, бретонцы, фламандцы или немцы (см.: Goure 1986: 174). Когда в 1173 году Раймону V пришлось оборонять свои владения, чтобы обезопасить себя от нападения со стороны принадлежавшей Плантагенетам Аквитании, он с легкостью принес оммаж англичанам. Многочисленные брачные узы соединяли юг Франции с Пиренейскими государствами Арагоном и Наваррой. Граф Тулузский Раймон V был женат вторым браком на Ришильде, вдове графа Раймона II Беренгера Прованского. А дочь Раймона VI от первого брака с Беатрисой, сестрой виконта Безье и Каркассонна, была выдана замуж за Санчо VII, короля Наварры, одного из доблестных победителей в битве при Лас-Навас-де-Толоса. Родство языков, поэзии и менталитета сближало Окситанию с Каталонией. По мнению ряда историков, к началу XIII века даже сложились предпосылки для формирования окситано-каталанского государственного образования (размышления об этом см., в частности, в статье: Roquebert 1978).
Как и вся средневековая Европа, Окситания входила в единое христианское пространство, где одним из двух столпов власти — наряду с королем — оставалась Церковь. Но в Окситании централизованная власть отсутствовала, в обществе процветала веротерпимость, а яркая городская культура гораздо больше привлекала людей, чем культура церковная. Церковь утратила свое главенствующее положение в духовной жизни людей; сами прелаты, ощутив на себе притягательность светских новшеств, попадали в водоворот повседневной суеты и, забросив свои непосредственные обязанности, принимались соперничать в роскоши с купцами и вельможами, бороться за привилегии и земли и конфликтовать с сеньорами. Епископы, избранные общинами (это право Папа отобрал у окситанцев только в середине XII века), больше занимались мирскими делами общины, нежели духовными. Как пишет Н.А. Осокин, ссылаясь на письма Папы Иннокентия III, «священники сделались торговцами, процентщиками, фальшивомонетчиками. Они пьянствуют, разбойничают, святотатствуют и в то же время совершают всевозможные насилия над подчиненными» (Осокин 2000: 88). В итоге авторитет Церкви на юге Франции упал чрезвычайно низко.
2. «Ересь поднялась, как гад со дна морей...»
Начиная с XI века в Западной Европе стали появляться инакомыслящие, в которых насторожившийся клир распознал дуалистов, чья доктрина уходила своими корнями в учение манихеев, последователей полулегендарного перса Мани[822]. Манихейство пришло с Балкан вместе с болгарскими богомилами, через Далмацию проникло в Северную Италию, а оттуда дальше — во Францию и Германию. К началу XII века присутствие еретиков-дуалистов, именовавшихся «катарами», что по-гречески значит «чистый», было отмечено во Фландрии, Швейцарии, Льеже, Реймсе, Везеле, Артуа и Ломбардии, где их именовали патаренами. Во Франции катары объявились еще раньше. Но если к северу от Луары их учение не нашло достаточно адептов, а немногих сторонников Церковь отправляла на костер (как это произошло в 1017 году в Орлеане, где сожгли двух уличенных в катарской ереси каноников собора Святого Креста), то к югу оно распространилось среди самых различных слоев общества — от владетельных сеньоров до городской бедноты.
Катары утверждали наличие двух начал — доброго (Бога) и злого (Сатаны)[823]. Все, что материально, в том числе и человеческое тело, являлось, по их мнению, творением Демиурга, Духа Зла. Добрый Бог выступал творцом человеческой души, заключенной в темницу телесной оболочки. Чтобы вернуться в царство Бога, душе предстояло избавиться от материальной оболочки, иначе говоря, пройти покаяние, которое не заканчивалось со смертью тела. Веруя в переселение душ, катары исповедовали ненасилие и вегетарианство, полагая, что убийство прерывает путь покаяния души, способной вселиться в любое тело, в том числе и тело животного. Есть можно было рыбу, считавшуюся порождением грязи. Известен случай, когда в 1052 году германский император Генрих Черный, будучи в Госларе, приказал повесить нескольких еретиков, объявленных катарами только на том основании, что они отказались убить курицу. Катары отрицали римскую обрядность, храмы, иконы, крест, воплощение Христа считали призрачным, отвергали Ветхий Завет, феодальный суд, основанный на личной клятве, проповедовали аскетизм, безбрачие и непротивление насилию. Адепты учения делились на два разряда: верующие и «совершенные» (пастыри). Христианскому крещению водой противопоставлялось крещение Святым Духом, во время которого на голову испытуемого возлагали Евангелие и читали «Отче наш», главную молитву катаров. Разумеется, от простых верующих не требовалось ни аскетизма, ни безбрачия. Исполняя скромные обряды катаров, верующие должны были преклонять колена, когда мимо проходил «совершенный» (или «совершенная», ибо женщины также имели право принимать посвящение[824]), раз в месяц исповедоваться в присутствии своих собратьев и перед смертью принять «утешение» (consolament). Обряд «утешения», означавший духовное крещение, имел двоякое значение. Для того, кто желал принять посвящение, стать проповедником, обряду предшествовала определенная подготовка, ибо, приняв «утешение», он становился «совершенным», то есть отрекался от мирской суеты и принимал аскезу. Поэтому простые верующие до последнего момента откладывали принятие этого таинства, заключая с «совершенным» договор, дабы тот перед смертью дал ему «утешение», сулившее надежду на прощение грехов. Если умирающий выживал, то «утешение» считалось недействительным, человек возвращался к жизни простого верующего, но при желании мог начать готовиться к принятию «утешения» с целью стать «совершенным». В 1167 году в городке Сен-Феликс-де-Караман в Лангедоке состоялся катарский Собор под председательством прибывшего из Константинополя епископа Никиты, в котором католические священники тотчас увидели катарского Папу. Скорее всего, целью Собора было определение территориальных границ диоцезов и постановка во главе каждого своего епископа.
