– Разве это законно?

– Нет, конечно. Но… ты бы видела её мстительное, торжествующее лицо в тот момент. А мне было дико смешно. Я ржал так, что свело челюсть и на следующий день болела рожа. Шикарное наказание – именно то, что мне в тот момент требовалось. В общем, я ещё раз всё взвесил и решил, что семейная жизнь не для меня и проклятие – к лучшему. Отнёсся к нему, как к средству экономии на контрацепции.

– Зачем она это сделала, если хотела выйти за тебя замуж? Какая в этом логика?

– У проклятия имелся период, когда его ещё можно было снять, период обратимости. Она дала мне месяц до следующего полнолуния на то, чтобы одуматься и жениться на ней, тогда она сняла бы проклятие, а мы, по её задумке, зажили бы счастливо. Не спрашивай, как это укладывалось в её голове и почему она считала, будто я смогу нормально к ней относиться после такого фокуса. Мне кажется, в тот момент она плохо соображала, стала совершенно не похожа на себя и несколько невменяема. Это одна из причин, по которой я никогда не заявлял о проклятии – мне было жаль бывшую, и я чувствовал себя виноватым в её состоянии аффекта, кроме того… было некое ощущение собственной ущербности в этом всём. Именно поэтому я никогда никому об этом не рассказывал. Понимаешь, я мог снять проклятие, но взвесил все обстоятельства и решил ничего не предпринимать. Проклятие подействовало. Это никогда меня не трогало и не расстраивало, наоборот, прекрасно коррелировало с курсом моей жизни. Ну какая семья может быть у агента спецслужбы? Никогда не знаешь, во что он вляпается и насколько мелкими частями его привезут домой. И привезут ли.

– Твоя бывшая хоть как-то поплатилась за свою выходку?

– Не знаю, мне всё равно. Переехав на юг, я больше о ней особо и не вспоминал, пока ты не начала ковыряться в моём прошлом. Излишним пассеизмом я не страдаю.

– И тебе ни разу не хотелось всё переиграть? Завести семью?

– Нет. Ни разу. Представить страшно, что меня сейчас ждали бы дома дети и жена. Это же чистой воды пытка неопределённостью. Для семьи нужна стабильность, а я не могу её дать. Да я вообще ещё жив исключительно благодаря везению, но оно рано или поздно заканчивается. С моей стороны было бы очень безответственно заводить семью, даже если бы я этого хотел. Но я никогда не хотел. Пойми: меня в моей жизни всё устраивает, а если бы не устраивало, я бы это изменил. Вот и весь разговор. А теперь – ложимся спать заново. Я чувствую себя так, будто меня дракон сожрал и выблевал. Как ты вообще высыпаешься со всеми этими видениями? – устало спросил Мелен. – Я всего несколько штук зацепил, и они меня уже достали. Как спать без них?

– Тратить весь ресурс до конца.

– Вот и прекрасно. Заряди-ка накопители и ложись обратно спать, – он дотянулся до рюкзака, отдал принцессе пару пустых накопителей, и дождался, пока она наполнит их.

Однако этого оказалось мало. Силы у неё было так много, что часть пришлось отдавать ему, и когда она напитала его до самого предела, он установил вокруг их лагеря здоровенный, плотный щит. Вопиющее расточительство, но чего не сделаешь ради спокойного сна. Зато теперь ни одна дрянь внутрь не заползёт.

Ложась рядом с Валерианеллой, он зевнул:

– Наша задача – нормально отдохнуть, торопиться здесь некуда. Голубое озеро никуда не денется.

Закрывая глаза, Мелен подумал, что теперь к принцессе точно не притронется – не хватало ещё вопреки всем вероятностям заделать ей ребёнка, тогда однозначно придётся жениться под смех богини Удачи в его голове.

Детей он, в принципе, любил, но себя в роли отца и мужа не представлял, хоть провидческий сон и разбередил душу.

Засыпая повторно, Мелен чувствовал себя очень странно. Как несостоявшийся художник на чужой выставке картин, гуляющий среди прекрасных полотен и думающий: «Вот если бы я только захотел, то сделал бы также. Или лучше! Всенепременно лучше! Уж у меня-то хватило бы таланта! Я бы обязательно написал неоспоримый шедевр, просто пока решил стать маляром».

Попахивало самообманом, но на полноценную интроспекцию у него не было ни сил, ни времени. Кроме того, ему действительно искренне нравилась его жизнь, поэтому менять её в угоду чужим желаниям и чаяниям он не собирался.

Мелен был достаточно взрослым и разумным, чтобы понимать: нельзя получить от жизни сразу всё, от чего-то неизбежно придётся отказаться.

И он свой выбор уже сделал.

Восьмое сентабреля. На рассвете

Мелен Роделлек

До голубого озера они с принцессой добрались только через два дня. Она берегла ногу, а Мелен не хотел давить и торопить.

Они шли, держась за руки, болтали о кино, практиковались в русском и эстренском языках, обсуждали обычаи – похожие и разные. Не сговариваясь, острых тем больше не касались, и Мелен старался не возвращаться к видениям даже мысленно.

От невольного однообразия он получал странное наслаждение – часы, проведённые в недрах жаркой пещеры, походили на гладкие, лучащиеся теплом камешки янтаря, снизывающиеся в бусы один за другим. Хотелось сохранить их в шкатулке и, возможно, перебирать холодными, одинокими ночами.

Теперь он внимательнее присматривался к Валерианелле, которая больше не разрешала назвать себя Валюхой, хотя ему этого и хотелось. Возможно, по привычке или из природного чувства противоречия.

Когда они вошли в грот с голубым озером, он запустил побольше светлячков, чтобы она всё разглядела, а сам наблюдал за тем, как загорается восхищённая улыбка на её лице, как широко распахиваются зелёные глазищи, а пухлые губы складываются в невероятно сексуальное «О».

Он почти завидовал, ведь ни нетронутая голубая чаша озера, ни покрытые известняком белые стены, ни странные белые рыбки, снующие в бирюзовой воде, не вызывали у него такого восторга и трепета, как у принцессы. Она кинулась к берегу, потрогала покрытые белым налётом камни вокруг и спросила:

– А здесь можно купаться?

– Можно, только вода слегка сушит кожу. Впрочем, в такую жару это даже неплохо.

Валерианелла – а про себя он в итоге решил называть её именно так – коснулась рукой нереальной воды, лежащей у их ног, как небо, упавшее на дно мира. Словно сумасшедший иллюстратор нарисовал белые известковые облака, текучую лазурь небосвода и тёмную, рваную скалистую твердь, а потом перевернул рисунок вверх ногами – и оставил так навсегда.

– А вода тёплая, – с изумлением поделилась принцесса. – Не знаю, как ты, а я хочу купаться до зуда… во всех местах!

Сказав это, она скинула на ближайший валун рюкзак и принялась раздеваться, совсем не стесняясь Мелена. А он, так же не стесняясь, наблюдал за каждым движением, за каждым жестом, за каждым изгибом потрясающе красивого тела. Как ни странно, он испытывал не возбуждение, а скорее просто восхищение. Смотрел на неё, как на произведение искусства, и поражался, что в одной с ним парадигме может существовать нечто настолько прекрасное.

Ему всегда было интересно, почему художники, скульпторы и поэты порой так зациклены именно на женской красоте, а теперь понял – они просто пытаются выразить восхищение так, как умеют. К сожалению, умения самого Мелена лежали несколько в иной плоскости. Что он мог сделать? Красиво кого-нибудь убить и развесить кишки по деревьям? Психопатия чистой воды.

А желание действием выразить свои ощущения не покидало, поэтому он красиво разбил лагерь, красиво приготовил пожрать, собрал несколько камешков, напитал их светом и красиво разложил вокруг. Сюда бы ещё кегу бира… тоже красивую, другими они не бывают.

Пока принцесса плескалась, по пещере поплыл аромат готовой каши. На него приползли здоровенные тараканы, в свете камешков шевелящие усами, что несколько портило атмосферу. Не то чтобы прям сильно, но интуиция подсказывала, что принцессе подобное соседство мало понравится.

Он попытался шугануть их топотом, а потом – магией, но толку…

К нему подошла искупавшаяся и переодевшаяся в сухую рубашку принцесса, с любопытством спросила: