На миг мне почудилось, что я оказалась в пустыне, одна посреди огромных, сияющих на солнце барханов: мне невыносимо душно, ветер закручивает песок воронкой, а я стою в центре этого маленького вихря, и коварные джины шепчут и шепчут на ухо: «А почему бы и в самом деле не воспользоваться настойкой из чан-чая? Он твой. Ты заплатила за него. Целых пять золотых скорпионов. Можешь делать с ним все, что захочешь. Мужчины ведь делают с женщинами все, что захотят…»

Я тряхнула головой, прогоняя наваждение.

– Может, изначально я и искала себе раба для утех, но я не собираюсь брать тебя против воли.

Серые губы эльфа тронула скептическая ухмылка.

– Надеешься, что я соглашусь быть с тобой по собственному желанию? С человеческой женщиной? – он скривился, словно попробовал на вкус таракана.

«Согласишься», – подумала я, охваченная новым приступом ярости.

Сквозь окно, лишенное стекол, в спальню проникал пыльный луч солнца и золотистой полосой ложился на обнаженный живот с кубиками мышц. Лицо раба оставалось в тени, а гладкий мускулистый торс сиял, будто отлитый из серебра.

– Ненавидишь меня? – Старые шрамы на спине внезапно напомнили о себе ноющей болью. Я почувствовала, как кожу под платьем стянула паутина из грубых рубцов. Уловила в воздухе призрачный запах крови. – Считаешь меня врагом? Захватчиком? А хочешь знать, как все обстоит на самом деле? Прав у человеческих женщин в Сен-Ахбу немногим больше, чем у эльфийских рабынь.

В моем воображении отчетливо и зловеще раздался щелчок кнута. Я вздрогнула. Столько лет прошло, но стоило опустить веки или просто ненадолго задуматься – и та ужасная ночь снова разворачивалась перед внутренним взором. Я видела все как наяву, будто переносилась назад во времени. Вокруг меня вырастали стены, закрытые красными узорчатыми коврами. В уши врезался яростный мужской крик, и грубые пальцы зарывались мне в волосы на затылке, чтобы с силой оттянуть голову назад.

– Мы тоже своего рода невольницы, – шепнула я, когда тени прошлого отступили. – Нам тоже бывает несладко.

– На ком из нас двоих рабская метка? – оскалился дроу. Он говорил, и крылья его носа трепетали, рот кривился, голос дрожал, каждое слово летело в меня стрелой, выпущенной из лука. – Не ты лежишь в чужой постели голая. Не тебя только что купили на рынке, как племенную скотину. Я не вижу на твоих руках цепей, женщина.

– То, что ты их не видишь, не значит, что их нет.

Тяжелым покрывалом на плечи навалилась усталость, ноги подкосились, и захотелось вернуться на стул.

– Думаешь меня разжалобить? А потом подкупить своей лживой добротой? Одной рукой гладишь, другой – сжимаешь плетку? Я не подчинюсь тебе, – эльф тяжело дышал. Все в нем кричало о ненависти к моей расе. Это злое, душное чувство читалось в каждой его черте. Он стискивал зубы и смотрел на меня с отвращением.

– Конечно, мужчине сложно склонить голову перед женщиной. Даже если он обязан ей жизнью.

Вспомнив о своем недавнем унижении, раб с шумом выпустил воздух из раздувшихся ноздрей. Огонь в его взгляде разгорелся ярче.

– Я ничем тебе не обязан. Ты не хотела меня спасти. Ты хотела получить в свои руки желанную игрушку. Будь я стар или безобразен, ты бы оставила меня умирать. Скажи, что это не так.

И он вздернул подбородок, подначивая меня и словно говоря: «Давай, соври мне в лицо».

Ответить мне было нечего. Если только напомнить, что эльфы в неволе нечасто доживали до преклонных лет. Ни разу среди его сородичей я не видела ни пожилых, ни уродливых. Все они были сказочно красивы.

– Молчишь? И нет, я не презираю женщин, как ваши волосатые обезьяны. Мой клан из горной долины Дарината. Мы почитаем наших женщин как богинь. Я готов признать власть женщины над собой, но не твою. Ты, человечка, не достойна владеть телом и душой темного эльфа.

Вот как.

Он из Дарината. Из клана, во главе которого стоит матриарх. Значит, покоряться женщине для него нормально и привычно. Дело во мне. В моем происхождении.

Дверь тихо отворилась. В комнату вошла Чайни с одеждой для раба.

Я оставила невольника отдыхать и долго бродила по саду среди мандариновых деревьев. Всякий раз, когда я чувствовала себя несчастной или растерянной, то отправлялась сюда. Трогала маленькие солнышки на ветках, прижималась к их яркой шкурке носом, вдыхая свежий, слегка горьковатый запах, и на душе становилось легче. Сад был моей отрадой. И пусть уход за ним ощутимо бил даже по моему пухлому карману, я не могла отказаться от своей маленькой слабости.

В этом мире, суровом для женщин и эльфов, я была так одинока, так невыносимо одинока…

«Не вижу на твоих руках цепей».

«То, что ты их не видишь, не значит, что их нет».

Я осторожно провела пальцем по одному из плотных листочков на дереве, стирая с его поверхности пыль пустыни, и вдруг подумала, что этот заостренный кончик напоминает мне уши моего нового раба.

Дроу не шел из головы. Всю прогулку я вспоминала наш разговор в спальне, пронизанной косыми солнечными лучами.

Когда солнце село и тьма поглотила город, затерянный среди песков, я снова стояла на пороге этой спальни.

Комната тонула во мраке. Эльф повернул голову на скрип двери и отыскал взглядом огонек ночника в моей руке. Он лежал на кровати раскрытый, но больше не обнаженный. Мягкие темные шаровары, принесенные ему служанкой, спрятали от моих глаз все самое волнующее.

– Жар спал?

– Отчего ты любопытствуешь, госпожа? Так не терпится, чтобы я приступил к своим обязанностям постельной игрушки? Пришла узнать, способен ли я сегодня на любовные подвиги?

И хотя в словах эльфа слышалась насмешка, золотистые глаза смотрели на меня настороженно, широкие мускулистые плечи напряглись, а пальцы скомкали одеяло, ненужное в такой изнуряющей жаре, а потому сбитое в ком на краю постели.

– Как же плохо ты обо мне думаешь, – я опустила масляную лампу на резной сундук и зажгла вторую на столике у окна. Спальню наполнил рассеянный красноватый свет.

– Я плохо думаю обо всех людях, – дроу напоминал хищника в засаде. Я перемещалась по комнате, и взгляд его желтых, звериных глаз следил за мной. – Так зачем ты пришла, госпожа?

Госпожа…

В его устах это слово звучало насмешкой, пропитанной желчью и едким презрением.

– Ночь, – продолжил он, явно желая меня уязвить, – идеальное время для супружеской измены. Слуги спят, любимый муж прикован к постели, так почему бы не…

– Смотрю, ты чувствуешь себя лучше.

Наблюдая за мной, эльф склонил голову к плечу.

И тут его янтарные глаза распахнулись – стоя посреди комнаты, я начала раздеваться.

Шелестела дорогая ткань, расшитая золотыми узорами. Медленно, неторопливо я распустила широкий пояс на талии, и мерцающей лентой шелка он упал к моим ногам.

Пепельные брови эльфа встретились на переносице. Могучая обнаженная грудь приподнялась в глубоком вздохе. Он не шевелился. Застыл, завороженный тем, что видел.

Мои пальцы проворно запорхали по вертикальному ряду пуговок, что начинались под горлом.

– Значит, ты все-таки пришла за этим, – прошептал дроу внезапно охрипшим голосом и облизал губы.

Я расстегнула платье до живота, и наружу, из оков ткани, качнулись упругие, налитые холмы плоти. Впервые за последние десять лет я показывала себя мужчине. Под взглядом эльфа голые соски сжались в тугие горошины и заныли, умоляя о прикосновениях. О влажном жаре губ, о нежной настойчивости мозолистых пальцев.

Раб пожирал меня глазами.

А потом вдруг усмехнулся. Криво и зло. Ненависть на его лице смешивалась с похотью, и, хотя взгляд резал без ножа, свободный шелк шаровар приподнимался в районе паха внушительным шатром.

Возможно, тело невольника тоже давно не знало ласки. Два месяца гладиаторских боев. Два месяца жизни на краю смерти. Каждый день мог стать для него последним. Все это время у эльфа не было женщины. Только бесконечная череда сражений, рев кровожадной толпы, чувство унижения от того, что стоишь на арене голым, раны, боль и короткое время отдыха. Передышка перед новой битвой.