Несчастные индейцы Огненной Земли, южной точки Чили, давно пали жертвами войн и эпидемий; от тех племен осталась разве что горстка алакалуфов. Охотникам выплачивали вознаграждение за каждую пару ушей, принесенную в качестве доказательства убийства индейца; так колонизаторы очистили регион. Это были гиганты, которые жили практически без одежды среди суровых льдов, где только тюлени чувствуют себя как дома. > Я: (((Они не принесли в Чили африканскую кровь, которая подарила бы нам ритм и колорит. К нам не хлынул поток итальянцев, как в Аргентину, отчего мы не экстраверты, не тщеславные и не очень счастливые люди. Не приехали и азиаты по примеру Перу, которые уравновесили бы нашу торжественность и подарили бы нашим блюдам пикантность. Но я уверена в том, что если с четырёх сторон света съехались бы восторженные авантюристы, желая поселиться в нашей стране, гордые семьи кастильцев и басков смешивались бы с ними как можно меньше, не будь они сами северными европейцами. Скажем следующее: наша иммиграционная политика расистская до крайности. Долгое время мы не принимали азиатов, чернокожих и очень загорелых людей. В XIX веке какому-то президенту пришло в голову вывезти немцев из Шварцвальда и выделить им земли на юге, которые, естественно, принадлежали мапуче, а не ему, но на это за исключением законных владельцев никто не обратил внимания. Мысль была такова: тевтонская кровь улучшит наш народ-полукровку, привив ему дух трудолюбия, дисциплины, пунктуальности и организованности. Жёлтый цвет кожи и жёсткие волосы индейцев плохо принимались, и тогдашняя власть подумала, что немецкие гены нам не повредят. Ожидалось, что иммигранты вступят в брак с чилийцами, которые будучи скромными местными жителями от этого только выиграют, как подобное уже произошло в Вальдивии и Осорно, провинциях, которые и по сей день хвастаются высокого роста мужчинами, грудастыми женщинами, голубоглазыми детьми и штруделем, как у немцев. И поныне предрассудки относительно цвета кожи настолько сильны, что женщине достаточно иметь жёлтые волосы, и люди на улице обернутся и посмотрят, даже если у неё лицо игуаны. С раннего детства мне обесцвечивали волосы Байрумом, сладко пахнущей жидкостью. Нет другого объяснения чуду, что мои чёрные от рождения локоны за полгода стали золотистыми ангельскими кудряшками. Братьям такие крайности не потребовались, поскольку один у нас кудрявый мальчик, а другой — блондин.))) В любом случае эмигранты из Шварцвальда — влиятельные люди в Чили и согласно мнению большинства они освободили юг от варваров, превратив его в великолепный рай, каким он является в наше время.
После Второй Мировой войны к нам хлынул разнообразный поток немцев, чтобы искать спасения в Чили, где им так сочувствовали, что наше правительство не объединялось с Союзниками до самого последнего, когда уже было невозможно сохранять нейтралитет. Во время войны чилийская партия нацистов щеголяла в коричневой униформе, при флагах со свастикой и с руками вверх. Моя бабушка бегала за ними, кидаясь помидорами. Эта дама была исключением, потому что в Чили живёт настолько антисемитский народ, что слово «еврей» считалось ругательством. У меня есть друзья, которым полоскали рот водой с мылом, если они осмеливались его произносить. Чтобы к ним обратиться, говорили «израильтянки» или «иудеи» и почти всегда шёпотом. До сих пор существует таинственная Колония Дигнидад, полностью закрытое нацистское поселение, как если бы они были независимой нацией, которую не удалось уничтожить ни одному правительству, потому как полагали, что она рассчитывает на тайную защиту Вооружённых Сил. Во времена диктатуры (1973—1989 гг.) здесь располагался центр пыток, используемый спецслужбами. В действительности их начальник оказался беглецом от правосудия, обвинённым в насилии над малолетними и других правонарушениях. И всё же крестьяне из округи сочувствовали предполагаемым нацистам — ведь они содержали отличный госпиталь, оказывающий услуги населению. При входе в колонию есть немецкий ресторан, в котором предлагают лучшие местные кондитерские изделия. В заведении работают странные светловолосые мужчины — все сплошь с нервными тиками и глазами ящерицы, людям они отвечают односложно. Лично я не проверяла, мне об этом рассказывали.
(((В XIX веке сюда массой хлынули англичане, взяв под контроль морской и железнодорожный транспорт и также импорт и экспорт товаров. В нашей стране есть их потомки в третьем или четвёртом поколении, никогда не жившие в Великобритании, но считавшие её своим домом, которые непомерно гордились тем, что говорили по-испански с акцентом и узнавали новости из устаревших газет, поступающих к нам с большим опозданием. Мой дед, сотрудничая со многими компаниями, разводившими овец в Патагонии для английской текстильной промышленности, рассказывал, что никогда не подписывал контракта; хватало сказанного слова и рукопожатия. Англичане — «гринго», так мы обычно называем всех светловолосых, чей родной язык — английский — создали здесь школы, клубы, и научили нас кое-каким скучнейшим играм, включая бридж.
Мы, чилийцы, любим немцев за сосиски, пиво и прусский шлем, а ещё за гусиную походку, которую переняли наши военные для парадов; на самом деле мы скорее подражаем англичанам. Мы настолько ими восхищаемся, что считаем себя англичанами Латинской Америки, как и принимаем англичан за чилийцев Европы. В нелепой Фолклендской войне (1982 г.) вместо поддержки своих соседей аргентинцев мы встали на сторону британцев, благодаря чему их премьер-министр Маргарет Тэтчер близко подружилась со зловещим генералом Пиночетом.))) Латинская Америка никогда не простит нам подобной оплошности. Несомненно, у нас есть какие-то общие вещи с детьми светловолосого Туманного Альбиона: индивидуализм, хорошие манеры, понятие «честной игры», классовость, бережливость и плохие зубы. (Английская бережливость, разумеется, не касается королевской власти, которая такой же английский дух, как пустыня Мохаве для Лас-Вегаса.) Нас очаровывает эксцентричность, которой англичане обычно хвастаются, но нам не дано ей подражать, потому что мы слишком боимся быть смешными; напротив, мы старательно прививаем себе их явный самоконтроль. Говорю — явный, потому что в определённых обстоятельствах, как например футбольный матч, англичане и чилийцы одинаково сходят с ума и способны расчленить соперников. Точно так же, несмотря на славу уравновешенных, и те, и другие временами становятся зверски жестокими. Совершённые англичанами злодеяния на протяжении истории компенсируются учинёнными чилийцами и едва имеют под собой весомый повод и безнаказанность. Наша история усеяна примерами дикости. Не зря девиз нашей родины — «правом или силой» — фраза, которая всегда мне казалась особенно глупой. За девять месяцев революции 1891 года умерло больше чилийцев, чем за четыре года войны Перу с Боливией (1879—1883), многих расстреляли в спину или замучили, других бросили в море с привязанными к щиколоткам камнями. Метод заставить исчезнуть идеологических врагов, который повсеместно применяли различные латиноамериканские диктатуры в 70-е и 80-е годы ХХ века, в Чили имели место быть уже как век. Это не означает, что на всём континенте наша демократия была самой прочной и древней.
Мы гордились работоспособностью наших учреждений, наших неподкупных «полицейских», серьёзностью судей и тем, что ни один президент не разбогател при власти; наоборот, часто покидал дворец «Ла Монеда» беднее, нежели когда приступал к работе. С 1973 года мы больше не хвастаемся подобными вещами.
Помимо англичан, немцев, арабов, евреев, испанцев и итальянцев, к нашим берегам прибывают иммигранты из Центральной Европы, учёные, изобретатели, академики и какие-то истинные гении. Всех без исключения мы называем «югославами».
После Гражданской войны в Испании, удирая от разгрома, к нам прибыли беженцы. В 1939 году поэт Пабло Неруда по заданию чилийского правительства зафрахтовал судно «Виннипег», которое отчалило из Марселя, увозя интеллектуалов, писателей, артистов, врачей, инженеров и мастеров-ремесленников. Состоятельные семьи из Сантьяго приехали в Вальпараисо встречать «Виннипег» и были гостеприимны к путешественникам. Мой дедушка был среди них; за его столом всегда находили место для друзей-испанцев, которые часто заходили неожиданно. Тогда я ещё не родилась, хотя и росла, слушая рассказы о гражданской войне и песни, усеянные ругательствами увлечённых анархистов и республиканцев. Колониальную дремоту страны эти люди основательно встряхнули своими идеями, искусством и ремёслами, страданиями и страстями, своей экстравагантностью. Среди беженцев оказался каталонец, друг нашей семьи, который однажды отвёл меня взглянуть на линотип. Это был нервный и худощавый молодой человек с профилем яростной птицы, который не ел зелень, считая её пищей ослов, и жил с навязчивой идеей вернуться в Испанию после смерти Франко, не подозревая о том, что мужчина проживёт ещё лет сорок. Он был типографом по призванию и пах смесью чеснока и чернил. С дальнего угла стола я видела, как он ел без аппетита и разглагольствовал против Франко, монархии и священников, и притом никогда не смотрел в мою сторону, потому что одинаково ненавидел и детей, и собак. На удивление, однажды зимним днём каталонец объявил, что отведёт меня на прогулку, затем завернулся в длинный шарф, и мы молча пошли. Мы добрались до серого здания, пересекли металлическую дверь и двинулись по коридору, где громоздились огромные рулоны бумаги. Его стены сотрясал оглушительный шум. Тогда я увидела, как он преобразился, шаг стал лёгким, засверкали глаза, и он улыбнулся. Впервые он ко мне прикоснулся. Взяв за руку, он провёл меня перед изумительной машиной, разновидностью чёрного паровоза, со всеми механизмами на виду, выпотрошенной и ужасающей. Он коснулся её штырей, и с грохотом войны западали матрицы, образуя строчки текста.
