Мы говорим о сороковых и пятидесятых годах,… сколько я прожила, Боже мой! Старение — постепенный и тайный процесс. Иногда я забываю о ходе времени, потому что изнутри я чувствую себя даже не на тридцать. Хотя мои внуки показывают мне суровую правду, спрашивая, а было ли электричество в «моё время». Они же утверждают, что в моей голове уже целый город, в котором персонажи моих книг проживают свои истории. Когда я рассказываю им анекдоты о Чили, они полагают, что речь идёт об этих вымышленных людях.
Слоеный пирог (чужое, мной отредактированное)
Кто такие чилийцы? Мне трудно дать нам письменное определение, хотя я с первого взгляда узнаю соотечественника на расстоянии пятидесяти метров. Кроме того, я сталкиваюсь с ними на каждом шагу. В священном храме Непала, в джунглях Амазонки, на новоорлеанском карнавале, среди сверкающих ледников Исландии — да где угодно — везде можно встретить чилийца с его ни с чем не сравнимой походкой и певучим говором. Несмотря на то, что на вытянутой территории страны нас разделяют тысячи километров, мы все же слеплены из одного теста; у нас общий язык и похожие привычки. Единственное существующее различие — между высшим слоем общества — за редким исключением потомками европейцев — и аборигенами: аймара и кечуа на севере и мапуче на юге, которые борются за сохранение своей самобытности в мире, где для них остается все меньше места.
Я выросла на сказках о том, что в Чили нет расовых проблем. Я до сих пор не понимаю, как мы смеем произносить подобную ложь. Мы говорим не о расизме, а о «классовой системе» (нам вообще нравятся эвфемизмы), но фактически это одно и то же. Расизм и/или классовость не просто существуют, они прижились и пустили глубокие корни. Те, кто утверждает, что это давно в прошлом, ошибается: в этом я убедилась во время своей последней поездки, когда узнала, что одного из выдающихся учеников Юридического Института при Чилийском Университете не приняли на работу в известную адвокатскую контору, потому что он «не соответствует корпоративному имиджу». Другими словами, потому что он метис и носит фамилию мапуче. Клиенты фирмы не доверили бы ему представлять их интересы; и ни один из них не позволил бы своей дочери встречаться с этим человеком. Как и в других странах Латинской Америки, представители нашего высшего класса относительно белокожие люди, и чем ниже мы спустимся по крутой социальной лестнице, тем ярче проявятся индейские черты. Тем не менее, ввиду отсутствия других ориентиров, большинство чилийцев называют себя белыми; полной неожиданностью для меня оказался тот факт, что в Соединенных Штатах я «цветная». (Однажды, заполняя иммиграционный бланк, я расстегнула блузку, чтобы показать цвет моей кожи чиновнику-афроамериканцу, который собирался записать меня в последнюю расовую категорию своего списка, где значилось: «Другое». Молодой человек не увидел в этом ничего смешного).
Хотя чистокровных индейцев осталось совсем немного — около десяти процентов от всего населения — их кровь течет по венам нашего народа-полукровки. Большинство мапуче низкого роста, коротконогие, с удлиненным торсом, смуглой кожей, темными глазами и волосами, четко очерченными скулами. Они испытывают первобытное недоверие (надо сказать, заслуженное) к не-индейцам, которых называют «huincas», что означает не «белые», а «те, кто украл землю». Эти индейцы, которых насчитывается несколько племен, внесли огромный вклад в становление национального характера, однако раньше ни один уважающий себя человек ни за что не признался бы в том, что имеет к ним какое-либо отношение; их считали пьяницами, лентяями и ворами. Совсем не такого мнения был дон Алонсо де Эрсилья-и-Суньига, выдающийся испанский поэт и солдат, который посетил Чили в середине XVI века и написал «Араукану» — длинную эпическую поэму об испанском завоевании и яростном сопротивлении туземцев. В прологе он обращается к королю, своему господину, и говорит о том, что «… с чистой отвагой и упрямой решительностью они защитили и отстояли свою свободу, пролив во имя ее столько крови, как своей, так и испанской, что воистину немного осталось мест, которые не окрашены кровью и не усеяны костями…. И так много народа пало в этой борьбе, что для формирования нового войска даже женщины идут на войну и, сражаясь иногда не хуже мужчин, гибнут с невиданным мужеством».
В последние годы несколько племен мапуче подняли восстания, и страна больше не может продолжать игнорировать их. По правде говоря, индейцы сейчас в моде. Развелось полным-полно интеллигентов и защитников окружающей среды, рыскающих в поисках какого-нибудь предка с копьем, чтобы украсить свое генеалогическое древо; индеец-герой в роду выглядит гораздо интереснее, нежели тщедушный маркизик в пожелтевших кружевах, из которого придворная жизнь высосала все силы. Признаюсь, я тоже пыталась взять фамилию мапуче, чтобы похвастаться прадедушкой-вождем, как раньше покупались европейские дворянские титулы, однако, до сих пор мне так и не удалось это сделать. Я подозреваю, что именно так мой отец раздобыл свой фамильный герб: три тощие собаки на голубом фоне, насколько я помню. Этот герб хранился в подвале, и о нем никогда не упоминали в разговоре, потому что после провозглашения независимости от Испании все дворянские титулы упразднили, и ни над чем в Чили не смеются сильнее, как над попытками выдать себя за дворянина. В период работы в ООН моим начальником был настоящий итальянский граф, которому пришлось поменять свои визитки, потому что его геральдические знаки вызывали у всех приступы гомерического хохота.
Вожди аборигенов завоевывали свое место, совершая подвиги, демонстрирующие нечеловеческую силу и храбрость. Например, они взваливали на спину ствол дерева из девственного леса, и тот, кто продержится дольше всех, становился токи. Затем, как будто этого было недостаточно, они произносили на одном дыхании импровизированную речь, потому что, помимо физической силы, нужно было продемонстрировать умение связно и красиво говорить. Возможно, именно от них мы унаследовали страсть к поэзии… Власть победителя не оспаривалась до следующего соревнования. Изобретаемые виртуозными испанскими конкистадорами никакие пытки, даже самые ужасные, так и не сломили дух этих смуглых героев, которые умирали без единого стона, насаженные на копье, разрываемые на части четырьмя лошадьми или медленно поджариваемые на решетке для мяса. Наши индейцы не создали такой блестящей культуры, как ацтеки, майя или инки; они были мрачными, примитивными, вспыльчивыми и немногочисленными, но такими отважными, что продержались триста лет в состоянии войны: сначала против испанских колонизаторов, затем — против республики. Их усмирили в 1880, и более века о них ничего не было слышно, однако теперь мапуче — «люди земли» — вновь встали на защиту тех немногих земель, что у них еще остались, оказавшись перед угрозой постройки плотины на реке Био-био.
Формы художественного и культурного выражения наших индейцев так же скромны и незатейливы, как и все, что производится в государстве. Свои ткани они красят в растительные тона: коричневый, черный, серый, белый; их музыкальные инструменты звучат заунывно, словно песни китов; их танцы тяжелы, монотонны и так навязчивы, что со временем вызывают дождь; их ремесленные изделия красивы, но не так роскошны и разнообразны, как работы индейцев Мексики, Перу или Гватемалы.
Аймара, «дети солнца», очень отличаются от мапуче: это те самые боливийские индейцы, которые приходят и уходят, невзирая на границы, потому что эти земли всегда принадлежали им. Они очень приветливы и, хотя и заботятся о сохранении своих традиций, языка и верований, все же приспособились к культуре белых, особенно в том, что касается торговли. Этим они отличаются от немногочисленных групп индейцев кечуа, живущих в самых отдаленных зонах перуанских гор, для которых правительство остается врагом, как и во времена колонизации; война за независимость и создание Республики Перу не повлияли на их существование.
