И. Альенде Моя придуманная страна

…по той или иной причине, я — печальный изгнанник. Так или иначе, я путешествую по территории и живу сам с собой там, далеко, в бесконечной сущности своей родины.

Пабло Неруда, 1972

Несколько слов в качестве вступления

Я родилась в годы Второй мировой войны, годы, окутанные пороховым дымом и полные смертей, и бóльшую часть своей жизни провела в ожидании, что наша планета расколется на части, когда кто-нибудь, безрассудно нажав кнопку, взорвет атомную бомбу. Никто не рассчитывал прожить долгую жизнь; мы носились туда-сюда, впитывая каждое мгновение перед наступлением апокалипсиса, и у нас, в отличие от современного человека, не было времени для копания в себе и ведения дневников. Я выросла в Чили, где любая природная склонность к самосозерцанию подавляется в зародыше. Девиз, определяющий стиль жизни города, следующий: «Спящую креветку сносит течением». В других, более софистских культурах, например, в Буэнос-Айресе или Нью-Йорке, посещение психолога — обычное дело; воздержание считается явным признаком необразованности или бескультурья. И тем не менее в Чили так поступают лишь опасные для общества сумасшедшие и строго в смирительных рубашках. Это всё же ушло в прошлое ещё в семидесятых годах с наступлением сексуальной революции. Возможно, существует какая-то связь…. В моей семье вообще не знали о терапии, хотя кое-кто из родственников — классический пример врачебной практики, поскольку заведомо глупа сама мысль доверять интимные вещи постороннему, которому ещё и платят за то, чтобы он выслушал человека. В этом деле помогут священники и тётушки. У меня мало опыта в глубоких раздумьях, но в течение последних недель я ловила себя на том, что думаю о прошлом с частотой, которая может быть объяснена только как признак преждевременной старости.

Эту лавину мыслей вызвали два недавних события. Первым было случайное наблюдение моего внука Алехандро, который удивил меня, разглядывая в зеркале сетку моих морщин, и сказал с жалостливым участием: «Не беспокойся, бабушка, тебе ещё жить не меньше трёх лет». И я прямо тут же решила, что пришло время по-другому взглянуть на свою жизнь, чтобы знать, как я хочу прожить эти три года, которые были мне так щедро дарованы. Очередным событием стал вопрос от незнакомца во время выездной конференции писателей, которую мне выпало открывать. Мне стоит пояснить, что я не принадлежу странной группе людей, путешествующих по отдалённым местам, которые ловят заразу, а затем публикуют книги, чтобы убедить простаков отправиться вслед за ними. Путешествовать — это абсурдное усилие, и тем более в места, где не предоставляют ночлег. Мой идеальный отпуск — в кресле под солнечным зонтиком в моём патио, за книгой о приключенческих путешествиях, которые я никогда не реализую, за исключением, когда вынужденно сбегаю от чего-либо. Я происхожу из Третьего Мира (а какой второй?) и мне стоит держаться за мужа, чтобы законно жить в первом. Я не намерена возвращаться в далёкое прошлое без явной на то причины. И, тем не менее, вопреки себе я скиталась по пяти континентам и даже прочувствовала на себе добровольное изгнание и статус беженца. Я что-то знаю о путешествиях, и поэтому меня попросили рассказать о них на конференции. Заканчивая свою краткую речь, я увидела, как молодой человек в зрительном зале поднял руку и спросил, какую роль играла ностальгия в моих романах. На секунду я лишилась дара речи. Ностальгия… по словарю — «тоска человека вдали от родины, грусть, вызванная воспоминанием о потерянном счастье». От вопроса я чуть не задохнулась, потому что до настоящего момента я не отдавала себе отчёт в том, что моя писанина — это моё же постоянное лекарство от грусти. Я была иностранкой почти всю жизнь — условие, которое я приняла, потому что у меня не было другого выбора. Несколько раз я вынужденно уезжала, порвав связи и оставив многое позади, чтобы начать всё заново где-то ещё. Я уже и не помню, где я только ни была паломницей. От стольких прощаний я утратила корни и была вынуждена взрастить новые, что я проделала мысленно за неимением географического места, где бы обосноваться. Но осторожно: память — лабиринт, где подстерегают минотавры.

Если бы меня недавно спросили, откуда я, я бы особо не думая ответила, что ниоткуда или латиноамериканка, а, возможно, и чилийка в глубине души. И, тем не менее, сегодня я говорю, что я американка не только потому, что об этом свидетельствует мой паспорт, или потому что это слово прижилось в Америке и на севере, и на юге. Или потому что муж, сын, внуки, большинство друзей, мои книги и мой дом на севере Калифорнии, но ещё и потому, что не так давно террористы разрушили башни-близнецы Всемирного торгового центра и с этих пор кое-что изменилось. В кризис нельзя занимать нейтральную позицию. Эта трагедия никак не вяжется с моим самоощущением. Я понимаю, что теперь я такая же, как и разношёрстное североамериканское население, а ведь раньше я была чилийкой. Я уже не чувствую себя чужаком в США. Увидев обрушение башен, у меня было ощущение, что я пережила схожий кошмар. По ужасающему совпадению — исторической карме — угнанные в США самолёты разбились во вторник 11 сентября, в тот же день недели и месяц, и в тот же утренний час, когда, в 1973 г., случился государственный переворот в Чили. Тогда имел место террористический акт, организованный ЦРУ против демократии. Картины пылающего здания, дыма, пламени и паника обоих событий похожи. В тот далёкий вторник 1973 г. рухнула моя жизнь, ничто уже не было так, как раньше, я потеряла свою страну. В роковой вторник 2001 г. тоже был решающий момент, ничто уже не было так, как раньше, но я приобрела свою страну.

Эти два вопроса — один от моего внука, а второй от незнакомца на конференции — породил настоящую книгу. Я до сих пор не знаю, как далеко я в ней зайду, момент пока неясный, а воспоминания всегда неясны, я вас умоляю остаться со мной ещё ненадолго.

Я пишу эти страницы на чердаке дома, стоящего на крутом холме, оберегаемая множеством витых дубов, созерцая бухту Сан-Франциско, но я происхожу из других мест. Ностальгия — мой порок. Ностальгия — меланхолическое, немного банальное чувство, как и нежность. Оказывается почти невозможным браться за тему, не впав в сентиментализм, но я попытаюсь. Если я, оступившись, окунусь в банальность, будьте уверены, что чуть дальше всё образуется. В моём возрасте — а я не моложе синтетического пенициллина — вспоминаются события полувековой давности. Я не думала об этом десятилетиями ни в детстве, ни в юности. На самом деле меня мало волновали периоды далёкого прошлого, когда мы с мамой смотрели альбомы с фотографиями, и я никого не узнавала за исключением бульдога с невероятным именем Пелвина Лопес-пан. Единственная причина, по которой мне это запомнилось, состояла в нашей, моей и бульдога, удивительной схожести. Есть и наша общая фотография, на которой мне несколько месяцев от роду и на которой мама указала стрелками «кто есть кто». Естественно, моя плохая память говорит, мол, это время было не таким уж счастливым, но полагаю, что это происходит с большинством смертных. Счастливое детство всего лишь миф; чтобы это понять, достаточно взглянуть на детскую сказку. В ней волк съедает бабушку, затем приходит лесоруб и вспарывает ножом брюхо бедному животному, вытаскивает оттуда живую и невредимую старуху. Он заполняет камнями нутро и тотчас зашивает кожу нитью и иглой, вызывая у волка страшную жажду. Он бежит к реке напиться, в которой, будучи слишком тяжёлым, и тонет. «Почему его не ликвидировали проще и по-человечески?» — думаю я. Разумеется, потому что в детском возрасте всё непросто и бесчеловечно. В те времена не было понятия «насилие над детьми», полагали, что лучший способ воспитания малышей — следующий: в одной руке ремень, а в другой — крест. Как и считается само собой разумеющимся право мужчины разобраться с женой, если на столе холодный суп. До всяких психологов и властей, вмешивающихся в проблему, никто не сомневался в благотворном влиянии хорошей взбучки. В отличие от братьев меня не били, но я всё равно жила в страхе, как и все остальные дети в ближайшем окружении.