В моём случае свойственное детству несчастье усугубилось кучей запутанных комплексов, которые даже не поддаются счёту. К счастью, они не нанесли мне ран, которые не вылечило бы время. Однажды я услышала слова знаменитой афроамериканской писательницы, которая с детства чувствовала себя не такой среди семьи и своего народа. Она добавила, мол, через это проходят почти все писатели, хотя никогда не уезжают из своего родного города. Вот, по её убедительным словам, неотъемлемое условие писательского труда: «без чувства неловкости за то, что ты не такая, не возникнет необходимости в писанине». Писанина в конечном счёте — попытка понять собственные обстоятельства и прояснить неразбериху жизни, беспокойство, не терзающее нормальных людей за исключением хронических хипстеров, многие из которых в конце концов становятся писателями, потерпев неудачу на других поприщах. Это для меня существенное облегчение: я не чудовище, есть много других, как я.

Я никуда не вписывалась — ни в семью, ни в социальный класс или религию, которые мне определила судьба. Я не принадлежала бандам, рассекающим на велосипеде по улицам, двоюродные братья не звали меня играть. В школе никто не обращал на меня внимания, а после я очень долго было той, кто не танцует на вечеринках: больше из скромности, чем из-за недостатков во внешности — так я считаю. Гордость взяла верх, я притворилась, что мне это неважно, но я бы продала душу дьяволу за то, чтобы принадлежать группе, в случае если бы сам Сатана появился со столь заманчивым предложением. Корень моей проблемы всегда тот же: неспособность принять то, что другим кажется естественным, и навязчивая склонность высказывать мнение, которое никто не слышит, — этого боится даже потенциальный претендент. (Я не желаю хвастаться, их всегда было немного.) Позже, в годы работы журналистом, у любопытства и дерзости были свои выгоды. Тогда впервые я стала частью общества, у меня был карт-бланш на нетактичные вопросы и право разглашать свои идеи, но это резко закончилось при государственном перевороте 1973 года, который дал волю неконтролируемым зверствам. Всего за одну ночь я стала иностранкой на собственной земле, пока наконец вынужденно не уехала, потому что я не стала бы жить и воспитывать детей в стране, где царил страх и не было места для инакомыслящих вроде меня. В то время любопытство и дерзость запретили указом. За пределами Чили я ждала годами, пока не установится демократия и я вернусь, но когда это произошло, я так не поступила, потому что уже вышла замуж за североамериканца, живущего неподалёку от Сан-Франциско. Я не стала снова жить в Чили, где на самом деле провела меньше половины своей жизни, хотя часто навещала страну. Чтобы ответить на вопрос незнакомца о ностальгии, мне лучше сослаться на мои годы, проведённые исключительно там. А чтобы это сделать, стоит упомянуть семью, потому что понятия «родина» и «народ» перемешались в моей голове.

Вытянутая страна

Начнём с начала, с Чили, этой отдалённой земли, которую немногие узнают на карте, потому что наша страна — самое далёкое место, куда удастся добраться, не упав с планеты. «Почему мы не продали Чили и не купили что-то поближе к Парижу…,?» — спросил один наш писатель. Никто случайно не заходит в эти места, какими бы затерянными они ни были, хотя многие приезжающие, влюблённые в землю и местных, остаются здесь навсегда. Здесь конец всех дорог, стрела от юга до юга Америки, четыре тысячи триста километров холмов, долин, озёр и морей. Так страну описывает Неруда в своём пылком стихотворении:

Ночь, снег и песок — такова форма

моей вытянутой родины,

вся тишина в её длинной линии,

вся её пена — морская борода,

а уголь дарит ей загадочные поцелуи.

Наша узкая территория как некий остров, отделённый от остального континента на севере — пустыней Атакама, самой сухой в мире, так нравится говорить нашим жителям. Это ложное утверждение, потому что весной часть лунного пейзажа, как правило, укутывает цветочное одеяло, напоминая собой чудесную живопись Моне. На востоке — горной цепью Анд, замечательным скалистым щитом и вечными снегами. На западе — крутыми берегами Тихого океана, а с юга — одинокой Антарктидой. У нашей страны резкая топография и различный климат, она усыпана причудливыми препятствиями и сотрясаема вздохами множества вулканов, которые, точно геологическое чудо, существуют на верхушках горной цепи и в морских глубинах, объединённые всеобъемлющим упрямством, присущим местным жителям.

Чилийцы по-прежнему связаны с землёй словно крестьяне, которыми мы были раньше. Большинство из нас мечтает о собственном куске земли, чтобы хотя бы посадить какую-то жалкую зелень. Самая главная газета, «Эль Меркурио», публикует еженедельный вкладыш, посвящённый сельскому хозяйству. Он в общих чертах информирует наш народ о последнем ничтожном жучке, появившемся на картофеле, или о надое молока, полученного от скотины, выращенной на определённом корме. Читатели, живущие среди асфальта и цемента, страстно проглатывают газету, хотя сами никогда не видели живой коровы.

Скажем с большим риском, что четыре резко отличающихся друг от друга вида климата имеют место быть вдоль всей моей ленточной Чили. Страну разделили на провинции с прекрасными названиями, которым военные, у кого есть определённые трудности с запоминанием, присвоили номера. Я отказываюсь их употреблять, потому что недопустимо, чтобы у нации поэтов была карта, усеянная числами, наподобие арифметического бреда. Мы говорим о четырёх крупных регионах, начиная с «большого севера», негостеприимного и сурового, оберегаемого высокими горами, которые занимают четверть нашей территории и прячут в своих недрах неисчерпаемые запасы минералов.

В детстве я ездила на север и этого не забыла, несмотря на то, что с тех пор прошло полвека. Чуть позже мне пару раз выпало пересечь пустыню Атакама и, хотя это, несомненно, чудесный опыт, воспоминания от первого раза всё равно самые стойкие. В моей памяти Антофагаста, которая на языке кечуа означает «деревня крупного солончака», не современный город сегодняшнего дня, а старый нищий порт, пропахший йодом и усеянный рыбацкими лодками, чайками и пеликанами. Антофагаста возникла в XIX веке точно призрак среди пустыни благодаря производству селитры, которая в нашей стране — один из главных продуктов на экспорт вот уже несколько десятилетий. Позже, когда изобрели искусственные нитраты, порт не утратил своей важности, потому что теперь экспортирует медь, а вот компании по производству селитры позакрывались одна за другой, и в пампасах остались только призрачные деревни. Те два слова, «призрачная деревня», возносят моё воображение ещё к первому путешествию.

Я помню, как вся моя семья, нагруженная тюками, поднялась в поезд, который двигался черепашьим шагом по беспощадно испепеляемой солнцем пустыне Атакама до Боливии. Солнце, мелкая галька, километры и километры призрачного одиночества, время от времени заброшенное кладбище, какие-то разрушенные здания из обожжённого кирпича или древесины. Стояла сухая жара, в которой не выживали даже мухи. Жажда была неутолимая; мы пили воду литрами, сосали апельсины и с грехом пополам защищались от пыли, забивавшейся в каждую щель. У нас трескались губы до крови, болели уши, и мы страдали от обезвоживания. По ночам здесь опускается жёсткий, точно стекло, холод, и луна в то же время освещает пейзаж голубым сиянием. Много лет спустя я посетила Чикикамата, главную шахту в мире по добыче меди открытым способом, огромный амфитеатр, где великое множество мужчин с кожей землистого цвета, точно муравьи, добывают минерал из камней. Поезд преодолевает более четырёх тысяч метров в глубь, а температура опускается до той, при которой стынет вода в стакане. Мы прошли по солончаку Юни, белому морю, где царила первозданная тишина и не летали птицы, и другим солончакам, где мы видели элегантных фламинго. Они казались цветными мазками на фоне кристаллов — этих драгоценных камней, образованных из соли.