У меня есть столетняя прабабка, которая надеется стать святой. Единственное её желание — пойти в монастырь, но ни один приход, даже Сёстры Милосердия, не выдерживали её более двух недель, поэтому семье пришлось за неё отвечать. Поверьте мне: нет ничего невыносимее святого — этого я не пожелаю даже своему худшему врагу. На воскресных обедах в доме деда мои дяди строили планы, чтобы её убить, но ей всегда удавалось оставаться целой и невредимой, и она до сих пор жива. В молодости дама носила одежду, которую сама себе придумывала, часами пела религиозные гимны ангельским голосом и при малейшем недосмотре убегала, чтобы побродить по улице Маипy и убеждать криками о весёлой жизни девочек, которые её встречали дождём тухлых овощей. На той же улице дядя Хайме, двоюродный брат матери, бренчал на аккордеоне по «неблагополучным домам», пытаясь заработать деньги на то, чтобы изучать медицину. Он встречал рассвет, напевая во всю глотку песню под названием «Я люблю обнажённую женщину», которая вызывала такой скандал, что даже блаженные выходили протестовать. В те времена чёрный список католической церкви включал в себя книги вроде «Графа Монтекристо». Представьте себе испуг при виде дяди, который вопит о своём желании обнажённой женщины. Хайме стал самым знаменитым и любимым в нашей стране педиатром, колоритным политиком — в Сенате он был способен сказать речь в рифмованных стихах — и, без сомнения, самым радикальным родственником, коммунистом от левых Мао, когда сам Мао всё ещё ходил под стол. Сегодня он — красивый здравомыслящий старик, который ходит в пунцовых носках, отражающих его политические взгляды. Ещё один мой родственник снимал брюки на улице, чтобы отдать бедным, и его фотография в подштанниках, но в шляпе, пиджаке и галстуке, как правило, появлялась в газетах. Он масштабно думал о себе и в своём завещании дал распоряжение похоронить себя стоя — ведь так он смотрел бы Господу прямо в глаза, когда позвонил бы в дверь на небо.

Я родилась в Лиме, где отец был секретарём в посольстве. Причина, по которой я росла в доме деда в Сантьяго, заключалась в том, что брак моих родителей был катастрофой с самого начала. Однажды, когда мне было около четырёх лет, папа вышел купить сигареты и больше не вернулся. Правда в том, что он пошёл не за сигаретами, как обычно говорил, а отправился на пьянку в костюме индианки — в цветастой юбке и парике с длинными косами. Он бросил мою мать в Лиме с кучей неоплаченных счетов и тремя детьми, причём младший — новорождённый. Полагаю, эта первая брошенность слегка повредила мою психику, вот отчего в моих книгах столько брошенных детей, что в пору основать приют. Родители моих персонажей умирали, пропадали без вести или были столь авторитарные и отдалённые, словно бы существовали на другой планете. Поняв, что осталась без мужа и брошенной на произвол судьбы в чужой стране, мама вынужденно подавила свою непомерную гордость, в которой росла, и вернулась в дом моего деда. Мои первые годы в Лиме растворились в тумане забытья; все воспоминания о детстве связаны с Чили.

Я росла в патриархальной семье, в которой дед был как Бог: непогрешимый, вездесущий и всемогущий. Его дом в квартале Провиденсия рядом не стоял с особняком моих прадедушки и прабабушки на улице Куэто, но первые годы жизни он был моей Вселенной. Не так давно в Сантьяго приехал японский журналист, намереваясь сфотографировать предполагаемый «большой дом на углу», который появляется в моём первом романе. Было бесполезно объяснять, что всё это — выдумка. Под конец долгого путешествия бедный мужчина сильно разочаровался, потому что Сантьяго сносился подчистую и перестраивался с тех пор несколько раз. Ничего не длится вечно в этом городе. Дом, который построил мой дед, — теперь убогая дискотека, мрачное недоразумение из чёрного пластика с психоделическим светом. Резиденция на улице Куэто, которая принадлежала моим прадеду и прабабушке, исчезла уже давно, и на её месте возвышаются несколько современных башен для жильцов с низкими доходами — их не узнаешь среди похожих дюжин зданий.

Разрешите мне прокомментировать это разрушение как сентиментальный каприз. Однажды современные машины приехали с задачей разнести домину моих предков и за неделю безжалостные железные динозавры расчистили землю своими зубчатыми лапами. Когда, наконец, осела пыль бедуинов, удивлённые прохожие убедились в том, что на этом пустыре до сих пор стоят нетронутыми несколько пальм. Одинокие, обнажённые, с унылой листвой и видом робких золушек, они ждали своего конца. Но вместо скромного палача появились потные рабочие и, точно усердные муравьи, рыли траншеи вокруг каждого дерева, пока не вырвали его из земли. Стройные деревья цеплялись за горстки сухой земли своими тонкими корнями. Краны перемещали повреждённые пальмы в ямы, которые садовники готовили в другом месте, и там их сажали. Стволы глухо стонали, листья падали в жёлтые тряпки и на время казалось, мол, ничто их бы не спасло от такой агонии, но это живучие существа. Медленное подземное бунтарство продлило жизнь, растительные побеги открыли себе дорогу, смешав остатки земли на улице Куэто с новой землёй. С неизбежным наступлением весны проснулись пальмы, колыхая кроной и заплетаясь стволами, живые и обновлённые, несмотря ни на что. Образ деревьев у дома моих предков часто приходит мне на ум, когда я думаю о своей судьбе изгнанника. Моя судьба ходить с одного места на другое и приспосабливаться к новым землям. Полагаю, что мне это удалось, потому что в моих корнях горстки моей земли, которые я ношу с собой. В любом случае японский журналист, который отправился на край света фотографировать особняк из романа, вернулся на родину с пустыми руками.

Дом моего деда такой же как и дом моих дядей и любой другой семьи нашего социального слоя. Чилийцы не характеризуются оригинальностью: изнутри все дома относительно одинаковые. Мне говорят, что теперь богатые нанимают дизайнеров и покупают всё за рубежом вплоть до ключей от ванны, но в те времена никто не мечтал о внутреннем убранстве. В гостиной, прочёсываемой необъяснимыми потоками воздуха, висела плюшевая драпировка цвета бычьей крови, лампы-слёзки, стояли расстроенный рояль и часы-шар, чёрные, точно гроб, которые отмеряли время похоронным звучанием. Были и две ужасные, из французского фарфора, фигурки каких-то дамочек в напудренных париках и кавалеров на высоких каблуках. Дяди украшали ими зеркала: кидали их друг другу через голову с тщетной надеждой, что те упадут и разобьются на куски. Дом населяли эксцентричные люди, полудикие питомцы и какие-то призрачные друзья моей бабушки, которые перешли с ней из особняка на улице Куэто и которые даже после её смерти по-прежнему нас окружали.

Дед Августин был солидным мужчиной и крепким, точно воин, несмотря на то, что от рождения одна его нога короче другой. Ему никогда не приходило в голову спросить об этом у врача, он предпочитал «посредника». Речь шла о слепце, который приводил в порядок раненые лапы лошадей в конном клубе и знал о костях больше любого травматолога. Со временем у деда ухудшилась хромота, появился артрит и так искривился позвоночник, что каждое движение стало пыткой, но он никогда не жаловался на свои болячки или проблемы, хотя, как любой другой уважающий себя чилиец, жаловался на всё остальное. Он терпел боль своего бедного скелета, запивая горсти аспирина обильным количеством воды. Чуть позже я узнала, что это была не простая вода, а джин, который он пил точно пират, и это не сказывалось на его поведении и здоровье. Он прожил почти век, не потеряв ни извилины головного мозга. Боль не снимала с него обязанность вести себя галантно и до последнего дня, когда он стал только кожа да кости, дед с трудом понимался с кресла, чтобы приветствовать и провожать дам.

Его фотография — на моём рабочем столе. Он похож на баска-крестьянина. Он изображён в профиль, на голове — чёрный берет, подчёркивающий его орлиный нос, суровое выражение лица человека, прошедшего немало дорог. Подкреплённый опытом, он взрослел, опираясь на разум. Дед умер с копной седых волос и проницательным юным взглядом голубых глаз. «До чего трудно умереть!» — сказал он мне однажды, основательно устав от боли в костях. Часто говорил пословицами, знал много народных сказок и читал наизусть длинные стихи. От этого замечательного человека ко мне перешёл дар дисциплины и любовь к языку, без которых я и по сей день не занималась бы писательством. Дед научил меня наблюдать за природой и любоваться пейзажами Чили. Он говорил, что, как римляне жили среди статуй и фонтанов, не придавая им значения, так и мы, чилийцы, живём в самой ослепительной по красоте стране на планете, не ценя это. Мы не ощущаем спокойного присутствия заснеженных гор, спящих вулканов и бесконечных холмов, в монументальных объятиях которых мы все прячемся. Нас не удивляет ни пенящаяся ярость Тихого океана, бьющегося о берега, ни спокойные озёра юга, ни его звонкие водопады. Будучи паломниками, мы не благоговеем перед тысячелетней природой родных лесов, лунными пейзажами севера, обильными реками Арауканы или голубыми ледниками, где распадается время.